На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 22 сентября 2021 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Заратуштра и не только, или Тоска. Фантастический роман. Владимир Матвеев


 

 

 

 

      Есть мучительный контраст между радостностью данного мгновения и мучительностью,

трагизмом жизни в целом. Тоска, в сущности, всегда есть тоска по вечности, невозможность примириться с временем.

                                                                                                  Николай Александрович Бердяев

 

                                           

ГЛАВА 1

                                                           

      Ты видел звездное небо, приятель? Наверняка видел. Но вряд ли ты видел в нем Райский Дворец Абсолюта. Но это ничего, это нестрашно. Я с тобой поделюсь, я скоро расскажу тебе о нем, а ты пока из окна моей лачуги полюбуйся на звездное небо, если, конечно, оно тебя не ужасает. Я лично перед лицом вечности немею.

      Да, следует заметить, что большую часть этой от руки написанной рукописи – вон какой толстой – написал не я. Я нашел её под матрасом в психиатрической больнице, где лечился от депрессии. Когда я прочел ее, я попытался узнать, где психическая личность, которая до меня лежала на этой кровати, и мне ответили, что на ней спал мужчина с белой горячкой. Фамилия у него была Сидоров. После белой горячки он сошел с ума и поэтому был переведен в поднадзорную палату. И вот – как сейчас помню – я подошел к двери в поднадзорную палату и спросил у сидящей рядом на скамеечке толстой, похожей на бочонок, санитарки: «Сударыня, можно ли мне познакомиться с Сидоровым?».

       – Хотите узнать, его ли это рукопись? – спросил она. – Во-первых – не его. А во-вторых – он совершенно невменяем.

       – Ну, хоть изредка он приходит в себя?

       – Очень изредка.                                                                                                 

       – А вдруг мне повезет?

       – Ну, что ж, входите, коли не брезгуете. Только будьте с ним предельно вежливы.

      Она ключом открыла дверь, наподобие тюремной, с маленьким окошечком, я вошел и увидел следующую картину: больные, посапывая и похрапывая, мирно спали в своих кроватях, укрывшись одеялами, и лишь один бодрствовал. Он стоял ко мне вполоборота и мочился в пластмассовый кувшин. Я подождал, покуда он не кончил, и, будучи самой вежливостью, сказал:

       – Простите, сударь, что беспокою вас в столь ответственный момент, но мне нужен господин Сидоров. Не вы ли, уважаемый и даже высокочтимый, и даже богоравный господин Сидоров?

      Мужчина ничего не ответил. Он взял с подоконника пластиковый стаканчик, наполнил его желтоватой жидкостью из кувшина и протянул мне со словами: «пейте кофе пока теплый».

       – Извините, пожалуйста, но разве это кофе?

       – А что же еще? – спросил он и добавил: – Вы что ли, не знаете, что в начале было слово?

       – Да, есть такая теория, – сказал я.

       – Это не теория, это – истина. Вся вселенная состоит из слов. Поэтому, если я, Иисус Христос, говорю слово «кофе», значит это кофе. Вы что ли, забыли, как я превращал воду в вино?

      Он налил себе из кувшина и, прихлебывая, торжественно промолвил:

       – Вот ведь каких высот может достичь человеческий дух! Пейте!

       – Извините, пожалуйста, но у меня повышенное давление, – сказал я, пряча руки за спину. – Мне кофе нельзя. Мне бы узнать, не вы ли господин Сидоров?

       – Я с этим ничтожным самозванцем не желаю иметь ничего общего. Он мажет стены говном.

       – И все-таки, где он?

       – В туалете.

      Я прошел в туалет и увидел коренастого лысого мужчину лет сорока, который доставал что-то из унитаза и мазал этим белые кафельные стены.

       – Простите, это не вы высокоуважаемый и даже высокочтимый, и даже богоравный господин Сидоров? – вежливо спросил я.

       – Я не Сидоров. Я Будда, – не прерывая творческого процесса, сказал Сидоров.

       – Но мне Иисус Христос сказал, что вы Сидоров.

       – А-а-а… этот самозванец… Я с этим ничтожеством не желаю иметь ничего общего, он пьет мочу.

       –  Простите, что прерываю ваш творческий поиск, а может даже, уже процесс, но вы мне нужны, – сказал я.

       – А не пошел бы ты на… – злобно сказал Сидоров, не прерывая творческого процесса.

       – Извините, но я насчет рукописи. Она ваша?

       – Может, моя, а может, и не моя, – по-прежнему не отрываясь от процесса, сказал Сидоров.

       – Не соизволите ли взглянуть?

      Сидоров вытер свои цвета детской неожиданности руки о больничный халат, подошел, взял рукопись, пролистал и сказал:

       – Не моя. Я такой ерундой не занимаюсь.

       – Тогда извините, пожалуйста, – сказал я, сунул рукопись подмышку, пожелал Сидорову творческих успехов и ушел.

       – Теперь моя совесть чиста! – радостно сказал я санитарке, покидая поднадзорную палату. – Теперь я могу опубликовать рукопись под своим именем! Я стану личностью!

А потом, вдобавок ко всему, поступлю в университет на факультет вещих снов и, выучившись, стану профессором вещих снов. Вы представляете? Я стану единственным в мире профессором вещих снов!

       – Факультета вещих снов не существует, – сказала санитарка.

       – Ну и что? Подождем, пока появится!

       – Дурак ты, – беззлобно сказала санитарка.

       – А может, я мечтатель.

       – Мечтательный дурак, – санитарка охарактеризовала меня окончательно. – Личностью он станет! Ну – нет! Определенно, ко всей твоей никчемности ты станешь еще и вором, то есть еще более жалким и никчемным человечишком. Ведь к своим сорока годам ты не построил дом (жалкая лачуга на окраине города досталась тебе от деда). Ты не посадил дерево (яблоню, черешню и грецкий орех тоже посадил твой дед). И понятно, что у тебя никогда не было ни друзей, ни женщины. Кому же хочется каждый божий день видеть возле себя такую кислую рожу? Потому-то ты, естественно, не родил и не вырастил детей. Эти дети, что время от времени появляются у тебя во дворе, – не твои. Просто ты сделал им неплохие качели. А, кроме того, ты позволяешь им безраздельно пользоваться плодами тво …. Чуть было не сказала «твоего сада», но опомнилась. Не твоего! Не твоего! Дедушкиного!

       – Откуда вы все это знаете? – изумился я.

       – Я – ведьма.

       – А разве ведьмы существуют? – снова удивился я. – Разве вас всех не сожгли во времена Средневековья на кострах?

       – Сжигали только худых ведьм. Вернее, ведьмами считались лишь те, которые могли проскользнуть через дымоход. А я, как видишь, через дымоход не проскользну. Ну, что ты грустный такой? Нет причин для грусти. У тебя все плохое позади, а впереди только хорошее.

       – Вы думаете?

       – Я знаю. Я – ведьма.

       – Вы какие-то ведьминские курсы заканчивали? Или институт?

       – Ты ведь тоже не заканчивал какие-то курсы или институт, а, тем не менее, ты писатель.

       – Вы заглядываете слишком далеко вперед. Я бы сказал осторожнее. Может быть, я стану писателем. В детстве я, знаете ли, сочинял сказки, а в юности прочел немало книг и очень часто сталкивался с тем, что мысли, идеи, сюжеты и образы их авторов были созвучны и моим собственным мыслям, идеям, сюжетам и образам. Мне иногда казалось, что я могу написать не хуже, только вот из-за депрессии никак не удавалось засесть за письменный стол.

       – Но теперь решайся, пора, – сказала ведьма.

       – Но прежде я набью руку на найденной мной рукописи, попытаюсь улучшить ее и дополнить.

       – Попытайся, – сказала ведьма. – Тут ничего зазорного нет. Сам Вильям Шекспир не гнушался улучшать и дополнять произведения старых авторов.

       – Да, – сказал я. – И еще Овидий, древнеримский поэт, перекраивал на свой, древнеримский лад, мифы Древней Греции. Не я первый.

 

ГЛАВА 2

                                                                                                         

      У подъезда многоэтажного дома остановился катафалк. Вышли трое, и двое из них начали выгружать красивый лакированный гроб. Третий же, высокий русый молодой человек, симпатичный, но с портящим его, как и всякого, мрачным выражением лица, открыл дверь подъезда.

       – Кому это, Ваня? У нас вроде никто не умер? – спросила со скамейки у подъезда крупная полная женщина лет пятидесяти в оранжевой фуфайке дворника.

       – Мне, – ответил Иван.                                                                                                            

       – Как тебе, ты же живой? – недоуменно спросила она.                                    

       – Надо думать о будущем, Полина Васильевна,– сказал Иван.

       – Ты, наверное, пошутил, а, Вань? Рано еще тебе думать о таком будущем.

       – Не рано. Умру я скоро, Полина Васильевна.

       – Откуда ты знаешь, что скоро умрешь? – спросила Полина Васильевна, но Иван уже скрылся в подъезде, и ответа на вопрос она не получила.

       – Он что сказал? Что скоро умрет? – спросила сидящая рядом старомодно и бедно одетая сухонькая маленькая старушка с румяными щечками и в белом платочке.

       – Что скоро умрет.

       – А откуда он это знает? Я, например, уже старая, а не знаю когда умру.

       – Наверно, серьезно болен. Безнадежно. Да, жаль тогда парня. Только вышли его афоризмы и юмористические рассказы – и на тебе, в гроб. Да, жалко парня…

       – Какие афоризмы и рассказы? Он что, писатель?

       – И писатель тоже.

       – Никогда не поверю! Какой из него писатель!? Писателя сразу видно, у писателей лица серьезные, строгие и умные, как у начальников, только добрые. Вы на Тараса Григорьевича Шевченко хотя бы посмотрите, какой он и строгий, и умный, и грустный, и добрый. Подойди к тебе такой на улице и скажи: «копай», и ты будешь копать, хотя он тебе и не начальник. Нет, никогда не поверю, что такой может быть писателем. Он какой-то злой. Вот если бы вы сказали, что он рок-музыкант, я бы поверила. Такой же длинноволосый и худой. Такой любит только «бум, бум, бум». Такой не любит «садок вишнэвый коло хаты». А у меня, знаете ли, когда я про садок читаю, так тепло на душе становится, так тепло! Млею, прямо! А когда его «Катерину» читаю, то всегда плачу. Спрашивается: зачем читаю, если плачу, если страдаю? А я все равно читаю. Плачу, страдаю, а читаю. И чувствую, что становлюсь лучше. Чище, добрее. А он? Как он может делать людей чище и добрее с таким злым лицом? Нет, не похож он на Шевченко!

       – Да что вы заладили, Вера Львовна, Шевченко да Шевченко! Во-первых, Шевченко не писатель, а поэт, а во-вторых, странная вещь получается: никто, кроме, простите, таких отсталых людей, как вы, в Сельхозугодии его не читает, но, тем не менее, почему-то со школьной скамьи на вопрос: кто ваш любимый поэт, принято отвечать: Тарас Григорьевич Шевченко. Школьник из Сельхозугодии никогда не скажет: я терпеть не могу Шевченко, потому что боится, что ему за это что-нибудь будет. Хотя русский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Пушкина. Немецкий школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Гете. А израильский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Шолом-Алейхема.

       – Зря вы так, Полина Васильевна. И украинский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Шолом-Алейхема.

       – Не будем продолжать, Вера Львовна.

       – Почему?

       – Потому что, вы не обижайтесь, Вера Львовна, но вы с головой не всегда дружите. Хотя это и понятно. Вы всю жизнь проработали в селе дояркой. Вам мозги нужны не были.

       – Вы хотите сказать, что я дура? А я вовсе не дояркой работала, а оператором машинного доения. Знаете, какая у нас аппаратура сложная? Кнопочки всякие. Не то что ваши метла и совок. Так что я не дура. Я, например, знаю, что такое Мёзия. А вы знаете, что такое Мёзия?

       – Не знаю. Ну и что же такое Мёзия?

       – Это такая древняя страна.

       – Насколько древняя?

       – Ну, где-то четыре тыщи лет тому назад она существовала. Сейчас она не существует.

       – Вера Львовна! Сейчас 3017 год! Сейчас даже Киева не существует, он после Третьей Мировой войны превращен в радиоактивные развалины. И Украины не существует, а существует Сельхозугодия, империя со столицей в Хитропупинске с Великим Гетманом Брехунцом во главе, ассоциированная с Евросоюзом буферная держава, распростершаяся после Третьей Мировой войны от Карпат до Уральских гор. И России не существует, а существует Московия с царем во главе. Не существуют ни Франция, ни Германия, как отдельно взятые страны, а существует Единый Европейский Союз. Не существуют США и Великобритания с Австралией и Новой Зеландией, а существует Единый Англосаксонский Союз. А пройдет еще тысяча лет, и люди забудут и про Сельхозугодию, и про Евросоюз, и про Московию, и про Китай, потому что мир будет единым и унифицированным, до того унифицированным, что все национальности исчезнут.

       – Зачем вы мне все это рассказываете?

       – Затем, что вы, вы меня извините, человек темный.

       – Я не темный. Какой же я темный, если я работала оператором машинного доения? Знаете, какая аппаратура у нас была сложная? Кнопочки всякие. Дура бы с ними не управилась бы. Дура бы не на те кнопочки нажимала бы. Так что я не дура. Мне даже чайный сервиз, когда я уходила на пенсию, подарили. Дуре бы разве бы подарили бы? И потом, вы так без печали об этом говорите, что мир будет унифицирован. Вам что, вышиванки и писанки не жалко?

       – Крашеные яйца мне жалко, потому что, с одной стороны, жалко, что сельхозугодники потеряют свою идентичность, забудут свой язык, перестанут красить свои яйца, но, с другой стороны, разве плохо, если мир будет един? Кончатся все распри и войны, мы не будем тратиться на вооружение и станем настолько богаты, что каждый простак сможет позволить себе купить велосипед.

       – Прям каждый-каждый?– недоверчиво спросила Вера Львовна. – Никогда не поверю!

       – Каждый, каждый! Клянусь своим велосипедом!

      – У вас нет велосипеда, Полина Васильевна.

       – Нет. Для меня, как и для многих, велосипед – роскошь, а почти во всем остальном мире велосипед не роскошь, а средство передвижения. Даже автомобиль у них не роскошь, а средство передвижения.

       – Как все-таки бедно мы живем! – горько посетовала Вера Львовна. – Просто я сравниваю, как живут простаки там, и как мы здесь. По телевизору видела.

       – Вы, Вера Львовна, клянусь своим велосипедом, опять что-то не то говорите. Кроме нас люди нигде не делятся на простаков, не имеющих права владеть частной собственностью, и хитропупых. Есть просто люди, и у всех равные права. С одной стороны, это кажется несправедливым, но надо мириться с фактами. А факты говорят, что из-за вымывания мозгов с территории Сельхозугодии, мозгов у нас не осталось. Так что пусть уж нами, черт с ним, что воры они все, но пусть правят хитропупые, получившие образование за границей. Мы бы сами не управились. Все равно разорились бы. Бардак был бы полный, потому что заседать в Раде и умело владеть частной собственностью: заводами, фабриками, сельхозугодиями – это вам не кнопочки нажимать.

       – Внимание – внимание! – раздалось из громкоговорителя, висящего на стене дома. – Возможна ракетная атака!

       – Ну почему эти москали такие агрессивные! – возмутилась Вера Львовна. – Никак, никак не могут утихомириться!

       – В газетах писали, что в сибирской почве не хватает каких-то важных для организма веществ, потому они такие агрессивные. А еще писали, что долгоносики уничтожили все березы, необходимые для производства балалаек, – сказала Полина Васильевна.

       – Какие долгоносики? Армяне, что ли?

       – Вы, Вера Львовна, опять свое бескультурье и необразованность свою выказываете. При чем тут армяне? Разве армяне долгоносики? Долгоносики – это жучки такие.

       – Поэтому москали такие агрессивные?

       – И поэтому тоже. Тоскливо им без балалаек!

      Завыла сирена, и Вера Львовна, вскочив со скамейки, закричала:

       – Побежали в бомбоубежище! Быстрей! Быстрей!

       – Не побегу, – спокойно сказала Полина Васильевна. – Сколько было воздушных тревог, а еще ни одна москальская ядерная ракета на территорию Сельхозугодии не попала. Спасибо гетману Брехунцу, спасителю Сельхозугодии. Это он закупает на Западе противоракетные системы, сбивающие москальские ядерные ракеты.

       – А я побегу, я боюсь!

       – Бегите. А я не побегу. Я верю Брехунцу.

       – Какая вы все-таки смелая!

       – Не столько смелая, сколько умная.

      Вера Львовна заспешила в подъезд, в бомбоубежище, а Полина Васильевна, взяв метлу, принялась подметать двор.

 

ГЛАВА 3

 

      Когда меня выписали из больницы и я, выйдя за ворота, на прощание троекратно обнялся с ведьмой, ко мне, держа под уздцы какого-то крылатого серого коня в яблоках, подошла молодая блондинка в белой одежде, через которую просвечивалось белое тело, взяла меня под руку и, прижавшись ко мне, промурлыкала:

       – Ну здравствуй, милый. Теперь я твоя.

       – Извините, но вы, наверное, ошиблись. Вы, наверное, приняли меня за другого человека, ведь я вас совсем не знаю…. – оторопел я.

       – Ты знаешь, что такое депрессия? – спросила она.

       – Это такое психическое состояние, – ответил я. – И оно мне очень хорошо знакомо.

       – Еще ее называют Дама в черном. Так вот я – ее полная противоположность. Я – Дама в белом, и имя мое – Прессия.

       – Я крайне, крайне удивлен, – сказал я. – Вы очень, очень симпатичная женщина. Настолько симпатичная, что вам, достойной большего, вряд ли понравится моя лачуга и мои, более чем скромные, доходы.

       – С милым рай и в шалаше, – промурлыкала Прессия.

       – А где мы будем держать лошадь? Да и кормить ее надо, – сомневался я.

       – Эх ты, невежда, – сказала Прессия снисходительно. – Ты не знаешь элементарных вещей. Пегаса содержать не нужно. Он – вольная птица, но хоть он и вольная птица, он мне полностью подчиняется и прилетает по первому моему зову. Достаточно только сказать: «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой». Ну – забирайся!

        – Но я никогда не ездил на лошади, тем более летающей, – возразил я.

       – Это нетрудно. Берись за вот эту штуку и ставь ногу в стремя.

      Я кое-как забрался на Пегаса и спросил:

       – А вы?

       – Я полечу на метле, – сказала Прессия..

       –На метле? – удивился я. – Разве вы ведьма?

       – И ведьма тоже.

       – А где вы возьмете метлу? – спросил я.

       – Да везде, посмотри вверх. Вон их сколько летает.

      Я задрал голову и сказал:

       – Действительно, в небе темно от метел. Как же я раньше не замечал?

       – Ты многого раньше не замечал, – сказала Прессия, потом сунула два пальца в рот и оглушающее свистнула. Тут же с неба слетела метла, Прессия ухватилась за нее, села и крикнула:

        – Вперед!

       Я тронул Пегаса за поводья, мы взмыли в небо и помчались настолько быстро, что ветер засвистел в ушах. Мы так мчались, что я оглянулся с мыслью: а поспевает ли за нами Прессия, и Прессия, оказавшаяся в двух шагах позади, крикнула:

       – Никогда не оглядывайся. Жена Лотова оглянулась и превратилась в соляной столб. Хоть это и миф, но в нем есть соль.

 

ГЛАВА 4

 

      Я сидел за своим облупившимся от старости письменным столом, а Прессия сидела на моем продавленном диване и что-то вязала.

       – Райский дворец Абсолюта представлял собой обширное помещение со стеклянными стенами, сквозь которые внизу повсюду были видны кроны цветущих вишен, – прочел я, потом встал из-за стола, подошел к многочисленным книжным полкам и сказал:

       – Чтобы ты, дорогая Прессия, не ломала себе голову, вспоминая, что такое Абсолют, загляну-ка я в философский словарь. Где он тут? – Я рылся по книжным полкам. – Да где же он?

       – Не парься, – сказала Прессия. – Я знаю, что такое Абсолют. «Абсолют (лат.) – понятие идеалистической философии, обозначающее духовное первоначало всего сущего, которое мыслиться как нечто единое, всеобщее, безначальное и бесконечное и противопоставляется всякому относительному и обусловленному бытию».

       – Удивительно! – найдя словарь и заглянув в него, воскликнул я. – Слово в слово! У тебя такая память!

       – У меня совершенная память. Продолжай.

       – Недалеко от входа, внутри дворца был хрустальный бассейн с небольшими хрустальными фонтанчиками в форме писающих ангелочков. Вдоль стен стояли белые диваны с белыми столиками напротив.

       – Я думаю, что Абсолют был страшным богачом, наверное, даже миллиардером, потому что имелся сверкающий золотом трон, – подсказала Прессия, подошла ко мне сзади, обняла за шею и поцеловала в лысину.

       – Наверняка был страшным богачом, – сказал я, – но и ученым тоже, потому что за троном, на некотором возвышении, наблюдались столы с компьютерами и лаборатория с какими-то приборами, с электронным микроскопом, со всякими колбами и колбочками, в которых что-то булькало и дымилось. А сам Абсолют сидел за столиком, с аппетитом ел арбуз и при этом причавкивал так, что впору было подумать: а Абсолют ли это? Не модус ли это? Не отдельное ли проявление целого, а в данном случае – Вселенной? Да. По моему мнению – это модус. Быть может, моя теория покажется тебе, моя дорогая Прессия, искусственной, фантастической, но разве не говорит Гете словами Мефистофеля, что он есть часть той части целого, которая хочет зла, а творит добро? Разве Мефистофель не модус в данном случае? И не целуй меня в ухо. Мне щекотно.

      Прессия отстранилась и снова села на диван.

      Но многих, – сказала она, – особенно теологов и теософов, я полагаю, не устроит имя «Модус», да и сам ты разве не чувствуешь в этом имени некоторое умаление и даже уничижение всемогущего творца, поэтому по-прежнему называй его «господь». Ну давай, что там дальше?

      Я снова начал читать.

      Это был низенький, лысоватый, полноватый рыжебородый и зеленоглазый мужчина пожилых лет, с веснушками на широком и добром лице. На нем была древнегреческая одежда – гиматий, который представлял собой кусок белой материи, обернутой вокруг тела. На ногах же у него были когда-то белые, но уже несколько облупившиеся и посеревшие от времени сандалии.

       – Нет, не нравится мне это, – поморщилась Прессия. – Крайне несовременно и даже убого. Почему господь, миллиардер, а ходит в простыне, как чмо болотное? Почему на нем туфли не от Гучи, а костюм не от Армани?

       – Но, может быть, я не виноват? – сказал я. – Хоть мне, как и всем нам, иногда страстно хочется преуменьшить, преувеличить, приукрасить, или даже попросту наврать с три короба, я – несчастный невольник правды, и поэтому буду говорить правду, чистую правду и ничего, кроме правды, даже если эта правда тебе не нравится.

       – Не выкручивайся, – сказала Прессия. – Врешь ты всё. А впрочем, что это я? Не мое это дело, тебя терзать. Я же не Депрессия, чтоб терзать, а Прессия, чтоб вдохновлять. Я больше не буду тебя перебивать, я буду тебя визуализировать.

       – Как это «визуализировать»? – спросил я.

       – Очень просто. Что у тебя там по тексту? А ну-ка дай сюда. Так. Мелодично зазвонил серебряный колокольчик над стеклянной входной дверью… – прочла она, и тут стены моей лачуги стали колыхаться, размываться, таять, потом окончательно растворились в воздухе, и я, невидимый, очутился во дворце, который только что описывал.

 

ГЛАВА 4

 

      Мелодично зазвонил серебряный звоночек над стеклянной входной дверью, за которой стояли двое: лакей – тоже, как и господь, в гиматии, и мужчина в черном костюме, белой рубашке и темной расцветки галстуке. Господь отложил ломтик арбуза, вытер салфеткой рот, похрипел, словно прочищая горло, и голосом громким и низким, точно трубным, сказал:

       – Войдите.

      Первым вошел лакей.

       – К вам, господи, новый архистратег межгалактических дел. Ботиночкин Ботинок Ботинович назначил. Просить? – спросил он.

       – Проси. Интересно посмотреть, что за фрукта мне назначил Ботиночкин, в девичестве Заратуштра, на должность архистратега межгалактических дел.

       – Проходите, – сказал лакей, почтительно склонил голову перед входящим и удалился, закрыв за собой дверь.

      Архистратег сделал робкий шажок и застыл с боязливо втянутой в плечи головой.

       – Ну что ты там застрял, подойди ближе! – сказал господь.

      Архистратег сделал еще несколько робких шажков.

       – Имя? – спросил господь.

       – Пи, пи, – прошептал архистратег, почему-то дрожа всем телом.

       – Что «пи, пи»? Пит? Питер?

       – Пи, пи, пить, – наконец выдавил архистратег.

      Господь прямо из воздуха выловил хрустальный бокал, подошел к фонтану, поднес бокал к струйке, известно откуда вытекающей, наполнил бокал и подал архистратегу. Архистратег, держа бокал дрожащей рукой и стуча зубами, осушил его, отдал богу, и бокал пропал в его ладони, словно его и не было.

       – Имя? – снова спросил господь.

       – Г а, га, га…. Гай Тит Теренций, – ответил архистратег и, держась за поясницу, согнулся в поклоне, напоминающем букву «г»

       – Докладывай, Гай Тит Теренций, – сказал господь, берясь за новый ломтик арбуза.

       – По, по, по…. Понимаете ли… – произнес тот и замолчал.

       – Говори же, что ты мнешься и трясешься, ты же архистратег!

       – Да, да, да, да…. – все еще заикался архистратег.

       – Пожалуй, тебе надо выпить концентрированной валерьянки, – сказал господь и снова выловил из воздуха бокал, на этот раз наполненный коричневой жидкостью.

       – На вот, выпей валерьянки, – он протянул бокал архистратегу.

      Архистратег выпил содержимое и, наконец, заговорил не заикаясь.

       – Да уж больно сатана возмущается, что мы захватили Млечный Путь, боязно мне…

       – А ты ему объяснял, что Млечный Путь испокон веков был в составе божьих галактик, и что там наши люди и ангелы живут?

       – Объяснял, но он все равно возмущается. Говорит, что это незаконно. Говорит, что вы такой же коварный, как и Путин, который захватил Крым. Незаконно это, так говорит.

       – Зато справедливо. Крестьянские восстания против феодалов тоже были незаконны, но справедливы. Не всегда закон поспевает за справедливостью.

       – А если он начнет наши галактики аннигиляционными бомбами забрасывать?

       – Не будь глупцом. У нас свои аннигиляционные бомбы есть, и не меньше, чем у него.

       – Побоится что ли?

       – Побоится. На это я и рассчитывал.

       – Вы такой решительный!

       – Обстоятельства обязывают. Так и люди и ангелы были настроены. В данном случае я флюгер, а не ветер. И все с Млечным Путем. Меня все эти разговоры о Млечном Пути смущают. Вроде бы желанные народу слова говорю: Крым, то есть Млечный Путь – наш! А все равно что-то не так, не так. Что-то все-таки меня смущает.

       – Совесть, наверное.

       – Совести у политиков не бывает. Есть государственные интересы. Ну – все. Не буду дальше, а то Путин обидится.

       – Боитесь, что подслушает?

       – Боюсь. Он все-таки из КГБ вышел, шутка ли…. Ну, спасибо за доклад. Теперь ты свободен.

      Архистратег, кланяясь, начал пятиться к двери.

       – Да не кланяйся ты, ради святого духа, – поморщился господь. – Неужели ты не понимаешь, что это нас обоих унижает? Радости, радости в людях хочу, а не уничижения. Весело должно быть в церкви, весело! Поклонится можно, иногда даже нужно, но все время кланяться тому, кто не отвечает тебе ответным поклоном, а тем более становиться на колени, – ни в коем случае. Неужели они думают, что совершенному существу может нравиться лесть? И не стыдно?

       – Стыд глаза не выест, – сказал архистратег

       – Стыд глаза не выест, зато лестью можно многого добиться? Я правильно прочитал твои мысли?

      Архистратег молчал.

       – Повторю, – сказал господь, возвысив голос. – Я правильно понял твои мысли?

       – Как ни тяжело признаваться, но вы правильно меня поняли, – выдавил из себя Гай Тит Теренций. – Дело в том, что раньше я служил при дворе императора Нерона. Это там испортился мой характер. Очень боялся я его. Ведь он не пощадил никого. Ни философа Сенеку, ни поэта Лукана, ни писателя Петрония, ни свою родню, ни даже собственную мать. Но я – а я был тогда послом в Парфянском царстве – выжил и, полагаю, именно потому, что раболепствовал. Таков мой жизненный опыт.

       – Разве я похож на Нерона? Разве я злодей?

       – На злодея вы не похожи. Но и Нерон не был похож на злодея. Такой шутник с виду был. Развлекать всех любил. Бывало, в бабу переоденется и давай отплясывать. Животики, бывало, надорвешь. Так что сомневаюсь я в людях, сомневаюсь. Кроме того, я никогда с вами не разговаривал, знаю вас только по библии, а по библии вы, если читать ее с самого начала, злобный, мстительный тиран, безжалостный убийца, исключительно тщеславный и потому лесть просто обожаете.

       – Тогда конечно, – согласился господь. – Так написано в библии. Но библия – это не всегда полноценная мудрость, слишком много в библии от мудрости невежд. А если сказать точнее, то, перефразируя мудреца, библия не мудрость веков, а мудрость колыбели. Она не про меня. Она про то, каким невежды меня себе представляют. А представляют меня порой черт знает чем! Сначала, с подачи Моисея, я был таким психопатом, что даже и взглянуть на меня нельзя, сразу испепелю взглядом. Потом, с подачи Христа, или даже раньше, сюсюкать я ни с того – ни с сего стал, что всех люблю. А я не всех люблю. В общем, богом я стал для думающего человека абсолютно неадекватным. Да ты присаживайся и бери арбуз, не стесняйся.

      Гай Тит Теренций осторожно присел на краешек дивана и взял ломтик.

       – Но глупость и невежество, освященные тысячелетиями, таковыми не считаются, – продолжал господь. – Вот и мечутся даже верующие люди, даже некоторые священники, не зная во что верить, в освященное веками невежество, или в здравый смысл. Да, даже верующий человек верить до конца не может, он лишь надеется. Что уж говорить об атеистах. У них даже надежды нет! Но ведь в глубине души и атеисты жаждут бога, потому что жаждут справедливости и бессмертия. Как с ними быть? Им тоже нужен хотя бы лучик света в мрачном царстве неумолимо приближающейся смерти? Как быть? Открыться людям? Не знаю, не знаю…. Ведь хоть я и бог, я против религии, потому что религия – это кнут и пряник. Она словно ребенку говорит: получишь пятерку – получишь пряник, а схлопочешь двойку – получишь ремня. Вот почему я за нравственность от души, а не из-под палки или из-за пряника. Я за Попку.

       – Простите, я не расслышал. Что-то не совсем понятное мне послышалось…

       – Был такой философ в Киевской Руси, Гореслав Попка. Он был против веры как в древнеславянских богов, так и против веры в библейского бога. Святой князь Владимир после крещения Руси, его, как не желавшего креститься, по доброте своей, на кол посадил. Пущай, говорит, там проповедует свою бескорыстную нравственность.

       – И что же он проповедовал? – поинтересовался архистратег.

       – Он говорил, например, что нравственность, подчиненная практической целесообразности, то есть получить прижизненные блага или попасть в рай, есть разновидность безнравственности. Распространить бы человеколюбивое учение Попки, провозглашающее, что религиозная святость – не святость! Совесть, вот что такое святость! Развитая совесть! Совесть и честь! Ну, как я вижу, ты расслабился? Похоже, что мой имидж в твоих глазах поменялся? А теперь иди, мне некогда. Меня сейчас больше одна планета интересует, потому что у меня появилась идея. Потому что я загорелся этой идеей.

      Архистратег встал и в глубоком поклоне, держась за поясницу, стал задом удаляться, на что господь безнадежно махнул рукой, поднялся по ступенькам на помост с оборудованием и сел за электронный микроскоп.

      Снова зазвенел серебряный колокольчик над входной дверью. Господь снова прокашлялся, прочищая горло, и крикнул все тем же трубным басом:

       – Войдите!

      Открылась дверь, и вошел лакей.

       – К вам Заратуштра. Просить?

       – Да проси уж! – недовольно произнес господь и снова повернулся к микроскопу.

      Заратуштра – высокий брюнет в бежевом костюме и с козлиной бородкой – подошел к помосту и сказал:

       – Я по поводу новых пророков.

       – Создал новую планету и уже окружил ее атмосферой! – словно не слыша, хвастался господь, глядя в микроскоп.

       – Я по поводу новых пророков, – повторил Заратуштра.

       – И уже создал первые вирусы и первых насекомых. Хочешь посмотреть? – господь встал из-за микроскопа. – Вот, посмотри.

      Заратуштра поднялся на помост и сел за микроскоп.

       – Правда, симпатичный? Ну прям лапочка!                                                                          

       – По мне – вирус как вирус, – сказал Заратуштра и встал.

       – Ничего ты не понимаешь! – господь снова сел за микроскоп. – А кто у нас там такой маленький! А кто это у нас такой хорошенький! Утю-тю-тю-тю- тю!

       – Вот вы сейчас с безмозглыми вирусами сюсюкаете, а в Украине люди от несправедливости страдают, – заметил Заратуштра.

       – Я ему колесики приделал, еще не было ни одного вируса на колесиках, – продолжал господь.

       – Колесо, между прочим, придумали люди, а вы воруете! – сказал Заратуштра.

       – Не ворую, а заимствую, – возразил господь.                                                                      

       – Вам, подозреваю я, что вирусы, что люди – все одно. Разницы вы не знаете.

       – А вот сюда посмотри! – господь так быстро сунул Заратуштре под нос какую-то стеклянную коробочку, что тот отшатнулся. – Посмотри, посмотри!

       – Что это? Муха?

       – Муха. Правда, красивая? Тоже на колесиках. Кроме того, я сделал ей бархатистую спинку. Прелесть, а не муха!

       – С вашими прелестями у нормального, мыслящего человека создается такое впечатление, что вы даете жизнь всему живому не отдавая никому предпочтения. Ни мухе, ни человеку. С этим трудно согласиться, протестует душа, но это так.

       – Ты же знаешь, что это не так. Ты же понимаешь, что у меня сейчас просто творческая горячка. Уйди, не мешай. А что ты кривишься, что тебе не нравится?

       – Не нравится ваша муха на колесиках. Колеса у нее кривые какие-то.

       – Ничего, в процессе эволюции на новой планете и моего участия в эволюции, все наладится.

       – «Ладейников прислушался, над садом…» – начал было Заратуштра, но господь перебил его:

       – Какой еще Ладейников? – спросил он.

       – Это стихи, характеризующие вас не с лучшей стороны.

       – А ну-ка, ну-ка? Мне всегда был интересен бунт…

 

    «Ладейников прислушался: над садом

      Шел тихий шорох тысячи смертей.

      Планета, обернувшаяся адом,

      Свою судьбу вершила без затей.

 

      Жук ел траву, жука клевала птица,

      Хорек пил мозг из птичьей головы,

      И страхом перекошенные лица

      Ночных существ смотрели из травы».

 

       – Это ты к чему?

       – К тому, что в процессе эволюции наладится взаимопожирание.

       – Увы, без взаимопожирания нельзя. Лев не будет есть траву, хоть это и противоречит библии. А что касается человека, то он вполне достаточно отделен от пищевой цепи. А ты говоришь, что мне все равно, что мухи – что люди.

       – Это верно, что человек отделен от пищевой цепи, пока не умер. Но поймите, быть отделенным от пищевой цепи для счастья мало. Для счастья, в первую очередь, человеку нужна справедливость. Вы, конечно, бог, и я вас уважаю. Но поймите же и вы, что большинству в Украине, а особенно олигархам, высшим чиновникам и сенаторам, называемым там хитропупыми, чтобы вести себя благородно, нужны религиозные кнуты и пряники. Я понимаю, что религиозная нравственность – это чаще всего разновидность безнравственности, но что поделаешь? Религиозная нравственность все же лучше полной безнравственности, а из двух зол выбирают меньшее. Пусть будет хоть такая. Спуститесь, наконец, на грешную землю. Это хорошему человеку бог не нужен, а подлецу бог нужен. Нужно, чтобы он увидел, что вы есть. Чтобы вы прогремели: «Мне отмщение, и аз воздам!».

       – Ты хочешь очередного пророка? Но что нового может сказать пророк? Тебе ли, мудрейший пророк Заратуштра, не знать, что все уже сказано. Это скучно.

       – Уверяю вас, это не будет скучно, потому что я кое-что придумал. Мы сделаем бумажные самолетики и пошлем их на землю со словами: на кого святой дух пошлет.

       – Ну – не знаю…. Святой дух такой неуправляемый…. Веет, где хочет…

       – В том-то и весь интерес, что он веет, где хочет. Ну что? Может, не будем откладывать? Прямо сейчас сделаем бумажные самолетики. Где у вас бумага?

       – Но я не умею делать бумажные самолетики, – сказал господь.

       – Я вас научу. Давайте бумагу.

       – Журнал Плейбой подойдет?

       – Вы читаете Плейбой?

       – Картинки смотрю.

       – Подойдет, – сказал Заратуштра.

      Господь выловил прямо из воздуха журнал «Плейбой» и отдал Заратуштре.

       – Смотрите, – сказал Заратуштра, вырвав из «Плейбоя» два листа.

      Господь, поглядывая на него и повторяя его манипуляции с бумагой, спросил

       – Да, все время забываю поинтересоваться, как твоя бессонница?

       – Лечусь.

       – В сумасшедшем доме?

       – Только там ее и лечат.

Главы 5-8

 

 

 


Оставить комментарий (0)








Не судите о человеке по его друзьям. У Иуды они были безупречны. (Поль Валери)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua