На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
четверг, 14 ноября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 7-8


 

ГЛАВА 7

 

      Когда Иван с Гердой вышли из закусочной, по-прежнему моросил дождь.

       – Прячься, – сказала Герда, раскрывая зонт.

       – Да я вроде не сахарный… – сказал Иван.

       – Становись, становись! – настаивала Герда. – Я чувствую себя неуютно, когда неуютно кому-то рядом со мной.

       – Ну, разве что из-за этого. Но тогда мне придется к тебе немного прижаться, а от меня пивом разит, наверное.

       – Ничего, становись, ты выпил всего лишь кружку, – сказала Герда. – Можешь даже обнять меня за талию, чтобы было удобнее. Я не недотрога.

      Иван так и сделал и через некоторое время узнал в шедшем навстречу им мужчине с зонтом Лекрыса. Оба кивнули друг другу, после чего Лекрыс остановился и довольно долго смотрел им вслед.

      Фонари не горели. Улица слегка освещалась только горящими окнами домов. Долго шли молча. Ивану хотелось это молчание нарушить, и он не нашел ничего лучшего, как сказать банальность:

       – Темень какая на улицах для простаков. Экономит гетман на нас, набивает карманы за счет продажи электроэнергии за границу.

       – Ты не боишься мне такое говорить? – спросила Герда.

       – Говорят, что уже позволено роптать, а, кроме того, я чувствую, кому можно доверять. В тебе нет фальши.

       – Некоторая доля фальши присутствует и в самом искреннем человеке, – заметила Герда.– И искренний человек скажет: «Рад был с вами познакомиться», даже если не испытывает никакой радости. Искренность и вежливость часто несовместимы. Нормальному человеку всегда хочется казаться добрее, чем он есть на самом деле, и он часто предпочитает вежливость искренности.

       – В твоем понимании «нормальный» значит хороший?

       – В моем понимании в нравственном отношении есть нормальные и ненормальные. Из известных истории людей на свете был лишь один хороший человек, да и тот умер, отравившись несвежей свининой.

       – Будда? – спросил Иван.

       – Будда, – подтвердила Герда.

       – А Христос тогда кто?

       – Христос был ригористом, не признавал никаких компромиссов. Будда ригористом не был.

       – Я тоже ставлю Будду выше Христа, – сказал Иван. – Христос говорил: бросьте все и идите за мной. А Будда говорил: если хотите – идите за мной. Чувствуешь разницу?

       – Да. Будда говорил, что не следует хулить чужую веру, что надо уважать чужую веру, даже противную нашим убеждениям. Христос бы так не сказал. Христос был фанатиком своей веры.

       – Да, хорошим человеком был Будда, но я бы за ним не пошел. Ни за ним, ни за Христом, который, кроме креста, принес в мир меч, ни за Магомедом, который тоже принес в мир меч. Я лучше бы залез в свою раковину и посмотрел бы, что из этого всего выйдет.

       – Ты трус?

       – Не то чтобы трус. Хотя ты не первая меня называешь трусом. Просто я ни в чем не уверен.

       – Но все-таки они несли в мир добро.

       – А принесли зло.

       – К Будде это не относится.

       – Да, к Будде не относится. Но и за ним я не пошел бы. Потому что как неповторима внешность человека, так же неповторим и его внутренний мир. Очень правильно Высоцкий пел в «Чужой колее»: «Делай как я, это значит не надо за мной».

       – Ну хоть что-то тебе близко?

       – Эпикур. Только не путай с Аристиппом.

       – Знаю, это у него, у Аристиппа беспорядочные и безмерные плотские утехи.

       – Да, – продолжил Иван. – У Эпикура наслаждения жизнью разумные. Такие, после которых не бывает горького похмелья. Такие, чтобы не принести вреда ни себе, ни людям, а, напротив, наслаждаться, по возможности, взаимно.

       – У тебя получается?

       – Не всегда Видимо, для разумных наслаждений нужны рассудок и дисциплина. Мне их недостает.

       – А ты самокритичный, а это уже говорит об уме.

       – Просто я много читаю. Только ты не подумай, что я хвастаюсь, что много читал. «Прочесть тысячу книг – не большая заслуга, чем вспахать тысячу полей», – сказал Сомерсет Моэм. Но мне зачастую кажется, что все же человечнее вспахать тысячу полей, чем прочесть тысячу книг. Меньше самомнения и эгоизма. Кроме того, чтение – тоже своего рода пропаганда, тоже отучает самостоятельно мыслить.

       – Ты не прав, – сказала Герда. – Надо много читать. Даже гениям более обширные знания позволили бы больше себя проявить. Шире было бы поле для творчества. Шевченко, например, больше бы себя проявил. Разнообразнее.

       – Если бы он, вдобавок, дольше прожил.

       – Да, конечно. И если бы был хоть чуточку повеселее.

       – Но такая жизнь у него была. Такая, что не до веселья, – сказал Иван.

       – Да, конечно, – согласилась Герда.

      Некоторое время они шли молча. Потом Герда сказала:

       – Вот ты меня провожаешь, а тебе-то самому долго будет домой возвращаться?

       – Мы прошли уже улицу Самой Светлой Надежды. Там, в самом начале улицы, мой дом.

       – Это тот, самый высокий дом?

       – Верно.

       – А на каком этаже ты живешь?

       – На предпоследнем, шестнадцатом.

       – А площадь Первого Великого Гетмана из твоих окон видно?

       – Из моих – не полностью. Загораживает здание архива, а вот с технического этажа уже должно быть видно.

       – И что же? Туда можно попасть?

       – Там стальная дверь, и замок, как в сейфе.

       – Значит, попасть нельзя?

       – А почему ты интересуешься?

       – А у тебя не возникала мысль забраться на что-нибудь с винтовкой с оптическим прицелом и застрелить Брехунца, когда после Нового года происходит возложение цветов к памятнику Первого Великого Гетмана?

       – Не возникала.

       – А у меня возникала. Жаль, что там как в сейфе.

       – Ну, есть люди, которые могут открыть любой замок и справиться с любой сигнализацией.

       – Только где такого найти!

       – Среди уголовников, – сказал Иван.

       – Не хочется знаться с уголовниками.

       – Раз хочешь посмотреть на гетмана сквозь оптический прицел – придется знаться. Да и среди них, как и среди всех, разные люди. Тем более медвежатники. Это совсем особые люди. Это техническая интеллигенция в своем роде.

       – А где уголовники обычно собираются?

       – Ну, я не очень-то осведомлен, слышал только о кафе «Стрелка».

       – А на какой оно улице?

       – На углу улицы Самых Светлых Умов и проспекта Бывших Алкоголиков.

       – Ну все, забудем! – Герда посмотрела на Ивана. – А ты как будто повеселел.

       – Да, немного отвлекся, – он помолчал, а потом продолжил: – Ты прости, но можно я выговорюсь?

       – Выговорись, если так тебе будет легче.

       – Я, наверное, подлец, потому что иногда мне кажется, что лучше бы она – ты извини, я о своей бывшей жене, – не ушла, а умерла. Я бы легче это перенес. И все же я себе это чертово пьянство не прощаю. Я знаю, что эта слабость, позорная слабость. Мужественный человек от неразделенной любви не запьет. Но, с другой стороны, можно меня простить. Пьянство – это порок многих мужчин украинской породы. Порода такая у меня. Гены. Мы же не обвиняем таксу за то, что у нее короткие ноги? Евреи, например,– я, конечно, говорю о большинстве, – совсем другой породы, не пьяницы, хоть многие и любят застолья. Вот они – по-настоящему мужественны. Но, опять же, может быть, ставить это им в заслугу нельзя. Просто у них другая порода.

       – Ты льстишь, потому что я еврейка?

       – Я не льщу, я вслух размышляю.

      Помолчали.

       – А я ведь часть вашего разговора обо мне краем уха слышала. Насчет того, что я не от мира сего. Так вот, я тоже от мира сего. И стихи мои трудно назвать стихами. Так, стишки.

       – У тебя одухотворенное лицо.

       – Это еще ничего не значит. Внешность может быть обманчивой. Я такая же язва, какой и ты бываешь в своих афоризмах. Вот, послушай:

 

      Вы знаете, как приходит гонорея?

      Это было в Одессе.

      «Приду в десять», сказала Мария

      И пришла в десять.

 

      Хотя, конечно, это не оригинальные стихи, это реминисценция.

       – Что такое реминисценция? Я вроде и много читаю, но это слово забыл.

       – По-латыни: «воспоминание». Заимствование образов или ритмико-синтаксических ходов из другого произведения.

       – А что такое «ритмико-синтаксический»?

       – Ну, если синтаксис – это по-гречески «построение или порядок», то ритмико-синтаксический – это значит «ритмически построенный». Хотя мне и не следовало тебе это сообщать.

       – Почему?

       – Потому что парню, когда он знакомиться с девушкой, нужно точно знать, есть ли у нее половые органы. А из моей ученой речи это не совсем ясно. Я тебя не ошарашила?

       – Разве что чуть-чуть. У моей бывшей жены тоже такой же вольный ум. Тоже не стесняется шутить по поводу секса.

       – А кто она?

       – Она журналист, пишет о ночной жизни города.

       – А как ее имя?

       – Анастасия Шевченко.

       – Читала я кое-что. Ничего, по-моему, пишет. И красивая она, я фото в журнале видела.

       – Да. Но ее красота и твоя красота – разные. У нее красота яркая, я бы даже сказал несколько вульгарная, а у тебя – иконописная, хотя, конечно, женщина ты тоже земная. Хотя, может быть, и ты была бы ярка, если бы пользовалась косметикой. А впрочем, у тебя и без туши ресницы как подведенные.

       – Это хорошо или плохо, что я земная? Ты сказал, что я земная женщина.

       – Это практично. Я же не сказал «приземленная».

       – Прости, но что плохого даже в приземленной женщине? Что плохого, если женщина обхаживает, обстирывает, обглаживает своих детей и своего мужа, ничего не требуя взамен? Разве это плохо? Разве она менее важна? Разве она в своем роде не герой? В мире нет ничего неважного. Всё и вся в ней расположено по горизонтали, а не по иерархической вертикали. Приземленная женщина ничем не ниже ни великого поэта, ни великого ученого. Может быть, что без этой приземленной женщины не состоялся бы ни этот великий поэт, ни этот великий ученый. Разве я не права?

       – Не совсем, по-моему, – сказал Иван. – Есть все-таки в мире и важное, и не важное. Мы с брезгливостью относимся ко многим насекомым, но природе, чтобы перерабатывать отходы в почву, за счет которой мы живем, нужны именно насекомые, а вовсе не мы. Без нас природа не только обошлась бы, а даже, если бы мы вдруг исчезли, вздохнула с облегчением. Как это ни прискорбно, но важны низшие формы жизни: бактерии, насекомые, менее важны лягушки, еще менее важны высшие, коровы или тигры, например, но человек совсем не важен.

       – Пожалуй, так говорить не стоит… – сказала Герда.

       – Почему? Ведь это истина.

       – Это одна из истин. И не самая лучшая. Не вдохновляет. И потом, я говорю не о природе, а о людях. О том, что для благородного человека все люди расположены по горизонтали. Это я вычитала у Гете. Да и у других мыслителей тоже что-то подобное было. И я с ними почти согласна, за исключением одного.

       – Чего?

       – За исключением того, что бывают исключения, сверхчеловеки. Хотя подавляющее большинство людей, конечно, располагается по горизонтали.

       – Люди лишь по сути располагаются по горизонтали, а в самомнении – нет, потому что насквозь тщеславны, – сказал Иван. – Казалось бы, это плохо, но именно тщеславие движет прогрессом. Тщеславие и любопытство.

       – Нет. Честолюбие и любознательность. Хотя, конечно, не только они.

       – Извини, Герда, но честолюбие и любознательность – это просто более красивые названия тщеславия и любопытства. На деле же это то же самое.

       – Не то же самое. Честолюбие имеет целью реализовать себя и доказать себе и другим, себе в первую очередь, что ты чего-то стоишь. Тщеславие же имеет цель только подать себя в выгодном свете. Честолюбие совершенствует человека, а тщеславие совершенствует умение себя подать. А по поводу любопытства и любознательности, то в любопытстве может быть что-то вульгарное, в любознательности же вульгарного нет.

       – А ты молодец! – сказал Иван. – Умеешь разложить все по полочкам.

       – Просто я много размышляю.

       – Философ в юбке.

       – Ты меня не оскорбил.

       – Я знал, что не оскорбляю тебя. Ты, по-моему, из тех редких женщин, которые любят, когда их хвалят не за красоту, а за ум. Хотя и красотой ты не обойдена.

       – Возможно, только я не философ. Философия, что подтверждается ее тысячелетней историей, – пустая болтовня, и любой философ, когда он пытается загнать жизнь в какие-то свои надуманные схемы, пустое место по сравнению с обычным учителем физики, математики, химии или литературы. Ни разуму, ни положительного знания, ни Шопенгауэр, ни Ницше, ни Ленин, ни кто-то еще не добавляет. Болтовня все это.

       – Но у философов есть мудрые мысли, – возразил Иван.

       – Не спорю. Но шопенгауровский «человек-щепка», которого злая бездушная субстанция невесть куда несет – это далеко не всегда правда. Каждый человек, если он не дурак, чаще всего имеет все-таки возможность в свободном обществе построить себя и свою судьбу. Мне ближе Сартр. По Сартру, поскольку, быть свободным – это быть самим собой, то «человек обречен быть свободным» И все же, если уж я и философ, то позитивист. Я считаю, что подлинное знание может быть получено только как результат отдельных наук или в результате их синтеза и в результате эксперимента, а уж никак не в результате заумного мудрствования. Сказки это все. И каждый из этих сказочников сочиняет сказку на свой лад, попутно объявляя других таких же сказочников дураками. «У вас неправильные пчелы, – говорит он, – и дают они неправильный мед. А вот мои пчелы дают мед правильный». А потом оказывается, что и его пчелы тоже дают неправильный мед. И так до бесконечности. Но вот в учении Ницше есть здоровое зерно. И это его зерно – сверхчеловек.

       – Сверхчеловек не существует.

       – Существует. Существуют люди, ставящие перед собой такие благородные цели, что они оправдывают любые средства.

      Герда остановилась и, чуть задрав голову вверх, сказала:

       – Мы пришли. Вот мои окна на пятом этаже. Те, что светятся.

       – Хорошие окна, – сказал Иван. – Окна хороши, только когда они светятся, когда ты возвращаешься домой.

       – Ты боишься одиночества? – спросила Герда.

       – Да. Я не мудрец. Поэтому боюсь.

      Они прошли еще несколько шагов.

       – А теперь в эту арку. Опять лампочку разбили, вандалы.

      Тут от стены отделились две темные мужские фигуры.

       – Огонек есть? – спросил один из парней и подошел к Ивану вплотную. Другой же, когда Иван полез в карман, зашел к нему за спину. И только Иван вынул зажигалку из кармана, как в голове что-то ярко вспыхнуло, ноги подкосились, и он провалился в кромешную тьму.

 

      ГЛАВА 8

 

       – Довелось мне проповедовать великие идеи марксизма-ленинизма на базарчике одного провинциального городка, – начал рассказывать Давид Давидович. – Прочитал я проповедь, а потом, сам не знаю, как это получилось, схватил курицу с прилавка, таким голодным был. Мне говорят: «Положь курицу на место!», а я смотрю на курицу, она хоть и сырая и синяя, но для меня даже сырая и синяя такая аппетитная, что я, хоть и понимаю, что нехорошо поступаю, что Ленин бы так не поступил, но курицу назад положить не могу. Вот не могу – и все тут. Словно окаменел, и словно приросла к моим окаменелым рукам эта несчастная синяя птица. Словно я сам самым поганым капиталистом стал. Смотрю – баба, рослая такая, выходит из-за прилавка и тянет к моей курице свои грабли. Тут я встрепенулся – и деру. Бегу вдоль железнодорожного полотна – базарчик возле железной дороги был, – а баба за мной. Человек я, конечно, немолодой, бежать мне трудно, а она баба молодая еще и сильная, такая сильная, что боязно даже. Смотрю, рядом со мной притормаживает паровоз. Сначала быстро так стучал: чух, чух, чух, чух, а потом медленно: чух-чух, чух-чух. И машинист из паровоза высовывается, грязная вся, но, как и я, с пионерским галстуком на шее. Высовывается и кричит: «Брось курицу!» Смотрю, баба вот-вот меня догонит. А машинист снова: «Брось курицу, кому говорю, это не по-коммунистически!» Ну, бросил я тогда курицу, а баба не отстает, и на курицу ту несчастную уже нуль внимания, а все внимание на меня. Что-то идейное в ней проснулось, что-то пролетарское. Тут машинист открывает дверь и кричит: «Руку давай!». Ну, схватился я одной рукой за поручень, а за другую она втянула меня в паровоз. И снова паровоз ускорился: чух, чух, чух ,чух. Смотрю – баба отстала, остановилась, и только оставалось ей, как погрозить мне кулаком. А мне и бабу жалко, люблю я в людях это пролетарское, но и себя жалко тоже, курицу я так и не съел. Вы спросите, как же это можно есть сырую курицу? А я съел бы. Честное коммунистическое, съел бы, такой голодный был! Ну, отдышался я, а машинист и спрашивает: «Тебе в Хитропупинск?». «В Хитропупинск, – говорю. «В Хитропупинск не могу, я в Хитропупинск Небесный». «А это что за город такой, Хитропупинск Небесный?», – спрашиваю. « А это такой город, что вроде бы и Хитропупинск, а с другой стороны вроде и не Хитропупинск. Все на велосипедах, и не от нищеты, а как в Голландии или Дании, где люди не бахвалятся богатством. И лица у людей такие… такие… и не опишешь, какие хорошие и добрые. Это все потому, что люди у нас – сплошь творцы. Поскольку всю работу делают роботы, а люди физически не трудятся, то им ничего не остается, кроме как заняться наукой и искусством». «Тогда и мне в Хитропупинск Небесный, – говорю я. – Я тоже хочу заняться наукой или искусством». «Тебе еще рано, – говорит машинист. – Ты должен всех оповестить, что есть такой город, и тогда я за тобой и всеми твоими единомышленниками прилечу». Вот как. А вы говорите, что только в Англии есть счастье. А теперь, уважаемая пролетарская и полупролетарская масса, задавайте свои вопросы. Я не буду увиливать даже от самых острых, как завещал великий Ленин, и как учила нас Коммунистическая Партия Советского Союза.

       – Да-а-а… – протянул Озабоченный. – Наворотил, такого наворотил! И на чем же держится твой Небесный Хитропупинск?

       – Точно не знаю, но, наверное, на каких-то канатах.

       – А за что цепляются канаты?

       – Точно не знаю, но, наверное, за небо.

       – Да как же канаты могут цепляться за воздух?

       – Стыдно, товарищи пролетарии. Стыдно не знать, что небо – это и твердь. Вначале воздух, а потом еще и твердь. Твердь небесная, как сказано в библии. Все ясно?

       – Чушь и белиберда, – сказал Озабоченный. – И кто же построил этот город и подвесил его на тверди небесной?

       – Ленин, Маркс и Энгельс, а также Сократ, Платон, Аристотель и Пифагор своим святым духом.

       – Так они что, боги теперь?

       – Объясняю для бестолковых. Судя по тому, что говорил Пифагор, они теперь живут в новосфере, оболочке, окружающей землю, в виде святых духов, которые веют, где хотят и творят разумное, доброе, вечное. Они не умерли, ибо сказано: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Все понятно?

       – С тобой все понятно! – сказал Озабоченный.

       – А как туда можно попасть, на самолете? – спросил Петя Нирыба.

       – На самолете нельзя, только на паровозе. Ибо сказано: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка», а не сказано: «Наш самолет, вперед лети, в коммуне остановка».

       – Но паровозы не летают, – возразил Петя.

       – Повторяю для идиотов. Есть особые пролетарские паровозы, которые летают. Иначе пели бы: «Наш паровоз, вперед езжай», а поют: «Наш паровоз, вперед лети». Все ясно?

       – С тобой все ясно! – повторил Озабоченный.

       – Вот видите, товарищи пролетарии и полупролетарии, я не увиливал даже от самых острых вопросов. Как видите, товарищи, бог есть, но бог – это множественные великие умы, которые живут в новосфере.

       – Толково ты все объяснил, но вопросы остались, – сказал Заратуштра.

       – Задавайте, отвечу на любой.

       – Тогда ответь, ради интереса, почему люди летают на самолетах и ракетах, но твоего Небесного Хитропупинска никто до сих пор в глаза не видел? – поинтересовался Озабоченный.

       – Потому что он в другом измерении, как буддийская Шамбала, его могут увидеть только просветленные, такие просветленные, как Будда и я.

       – Будда просветленный? Скорее уж наш Озабоченный с его шкафом просветленный, а Будда – это человек, который мечтал стать огурцом, – заметил Заратуштра.

       – А впрочем, в самом деле, если люди верят, что на небе есть рай, то почему бы не поверить в Небесный Город? – сказал Озабоченный. – Что ни говори, но почти все люди – в той или иной мере – мистики, почти все люди верят в какой-нибудь космический разум, или волю, или дух, или гадалкам верят, ясновидящим, экстрасенсам, или в приметы, а поэтому многие поверят и тебе, Давид Давидыч.

       – А, по-моему, – это уж слишком! – возразил Художник.

       – Нет такой глупости, в которую невозможно поверить, – сказал Заратуштра.

       – Врете вы все! – крикнул Давид Давидович. – Но трудовой народ поверит мне!

       – И трудовой народ не поверит! – сказал Художник.

       – Поверит, поверит, еще как поверит! Эх вы, паршивые интеллигенты!

       – Успокойтесь, Давид Давидович, мы ведь не со зла, мы просто дискутируем, – сказал Заратуштра.

       – Да, дискутируем, – подтвердил Озабоченный. – Но хочу остановиться на том, что для меня по-настоящему важно. Есть ли в Небесном Хитропупинске публичные дома? Надо чтобы в нем были публичные дома, и чтоб женщины там трудились не ради денег, а ради коммунистической идеи. Иначе все в этом городе будут счастливы и только один я несчастен.

       – Тебе только тридцать лет, тебе не публичные дома нужны, а девушка, которая тебя полюбит! – сказал Давид Давидович.

       – А кто меня полюбит? Рожа кривая, прыщавая. Да еще горб. Так есть там публичные дома?

       – Публичных домов там нет, потому что публичные дома – это не по-коммунистически! – сказал Давид Давидович. – Но там есть любовь, потому что любовь – это по-коммунистически.

       – И по-христиански, – сказал Философ.

       – Но только не любовь мужчины и женщины, – сказал Заратуштра. – Любовь мужчины и женщины в христианстве всего лишь допустима. Это монашество добродетель

       – Это потому, что отцы церкви, как и все мы, как и Фрейд со своим дурацким эдиповым комплексом, все примеряли на себя! – воскликнул Озабоченный. – Примерили на себя роль евнуха, им эта роль подошла, а то, что другим это ну никак не подходит, не учли. Свою рубашку, поскольку она ближе к телу, только ее и чувствуешь, не понимаешь, что другие – совсем не такие как ты!

       – Но ничего, скоро я открою настоящего бога, который будет считать добродетелью и половую жизнь, – сказал Философ. – И вот еще что: я перечитал всю библию и решил, что мой бог, в отличие от библейского, не будет лишен чувства юмора

       – Он и сейчас не лишен чувства юмора, – заметил Озабоченный. – Вот только юмор у него своеобразный. Черный, прямо скажем, юмор. Помните анекдот про крематорий в концлагере? «Дяденька, можно я с кошечкой в печечку? – Иди, изверг». Вот это «с кошечкой в печечку» и есть чертов божий юмор. Тоска!

       – Я вижу, как тебе, Озабоченный, это не по нутру. Ты аж темнеешь весь. Но ведь о смерти можно говорить не с горечью, а со светлой грустью, – сказал Заратуштра.

       – Давит меня это, даже подавляет.

      – Не тебя одного, – сказал Заратуштра. – Но если внушить себе, что жизнь не так уж и хороша, не так страшна будет смерть. Вы как хотите, а мне даже как-то по-своему хорошо, когда я пою:

 

     «Настанет день и с журавлиной стаей

      Я поплыву в такой же сизой мгле,

      Из-под небес по-птичьи окликая

      Всех вас, кого оставил на земле».

 

      Не давит же? Может и печально, но не давит же?

       – Рыдать хочется! – сказал Озабоченный.

       – Ну так порыдай.

       – Уже не хочется.

       – Давай еще что-нибудь в том же духе, чтобы ты окончательно уразумел, что такое светлая грусть. Например:

 

      «Уж сколько их упало в эту бездну,

      Разверстую вдали.

      Настанет миг, когда и я исчезну

      С поверхности земли».

 

       – Ты издеваешься надо мной?! – закричал Озабоченный. – Люди! Заратуштра надо мной издевается!

       – Ну что ты, я же интеллигентный человек! Ну, если это вас всех так донимает, тогда я молчу.

       – Вот мы тут размышляем, а Леня опять молчит, – заметил Давид Давидович. – Скажи что-нибудь, Леня.

       – А что я могу сказать? Я барабанщик, я ноты не знаю.

       – Это очень мудро, что господь, создавая человека, разместил в голове глаза, рот, а на голове нос и уши. Иначе у многих головы просто отваливались бы за ненадобностью, – заметил Озабоченный.

       – Да, Леня. Ты хоть, как и я, еврей, но голова у тебя не еврейская, – печально сказал Давид Давидович.

       – Между прочим, и у Мандельштама, и у Пастернака, и у Бродского, и у Эйнштейна были вовсе не еврейские головы, – зло заговорил Озабоченный, – потому что «еврейская голова» – это изворотливость. Поэтому еврей Христос на деле не был евреем, а вот еврей Березовский и иже с ним – были. Хотя насчет Эйнштейна я уже сомневаюсь. Я слышал от одного антисемита, что Эйнштейн тоже изворотился украсть Теорию относительности у Пуанкаре. Если это правда, тогда и у Эйнштейна была еврейская голова. Только тогда уже это не изворотливость, а находчивость. У священных  коров не бывает недостатков. У него, у Эйнштейна, возможно, не было даже задницы, а было что-то интеллектуальное и только в форме задницы.

       – По-видимому, тебе доставляет удовольствие оскорблять выдающихся личностей! – гневно выкрикнул Давид Давидович.

       – Мне доставляет удовольствие не сотворять себе кумира, – сказал Озабоченный. - Все кумиры – люди, и не обязательно самые лучшие люди. И гений тоже может быть подлецом. Кстати, по-моему, гениальность – это не заслуга. Я, например, родился уродом. Не повезло. Другой родился красавцем. Повезло. Лотерея это, поэтому несправедливо говорить, что Теорию относительности создал Эйнштейн. Надо говорить от самых азов: то, что вышло из проникновения безмозглого сперматозоида в безмозглую яйцеклетку, создало Теорию относительности.

       – А труд, как же труд? Ведь все не без труда? – спросил Философ.

       – И любовь к труду тоже была заложена в сперматозоид и яйцеклетку. Вот так-то. И боюсь, что моим доводам, по большому счету, вам, уважаемый Давид Давидыч, так же трудно возразить, как и Теории относительности вашего хваленого еврея.

       – Да ты еще и антисемит! – вскричал Давид Давидович.

       – Я не антисемит. Я люблю евреев. Но я бы любил вас больше, если бы вас было меньше.

       – Сволочь ты! – закричал Давид Давидович. – Гитлер!

       – Успокойтесь, Давид Давидович, – заговорил Заратуштра. – Озабоченный так сказал ради красного словца. Только ради красного словца. Он, как и я, любит красное словцо и ничего с этим не может поделать. На деле же он не антисемит. Он, я полагаю, своего рода космополит. Он одинаково ненавидит всех. И себя в том числе.

       – Потому что человечество – это ядовитая плесень, расползающаяся по планете, и думающая при этом, что все как-нибудь устроится. То есть думающая, что она думает. Ты согласен, Заратуштра? – спросил Озабоченный.

       – Согласен, – сказал Заратуштра. – Глобально мыслить – это не способность человечества, это способность муравейника.

       – Верно, – сказал Озабоченный.

       – А теперь извинись перед Давидом Давидычем, – сказал Заратуштра. – Он – хороший человек.

       – Потому что коммунист, – сказал Давид Давидович.

       – Да. Распалился я…. – сказал Озабоченный. – Вы меня простите, Давид Давидыч, за то, что я вас и вашу расу обидел. Да, я злой. Но злой больше на словах. Не такой уж я в глубине души мизантроп. Ведь, если по большому счету, то вы, Давид Давидыч, и ваш пролетарский паровоз, и ваш Хитропупинск Небесный мне нравитесь. Да и Эйнштейн, судя по воспоминаниям современников, был хорошим человеком, а это в ядовитой плесени главное.

       – Ты правду говоришь? – недоверчиво спросил Давид Давидович.

       – А за что мне тебя не любить, а, Давид Давидыч? За то, что ты, по-своему, желаешь людям счастья? Ведь ты хочешь Града Небесного не только для себя. А что курицу украл – так это понятно.

       – Он еще и крышку от канализационного люка стащил, – заметил Художник.

       – И это тоже правильно, – сказал Заратуштра. – Днем, чтобы не упасть в люк, на то глаза есть, а ночью порядочные люди по улицам не шляются.

       – Вы правду говорите? – все еще сомневался Давид Давидович.

       – Как на духу, – сказал Заратуштра. – А с целью окончательного  примирения давайте споем коммунистическую песню.

       – Тогда давайте «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной, в горе, надежде и в радости».

       – Нет, про Ленина не хотим. Давай про лодочку, – сказал Заратуштра.

       – «Милый друг»?

       – «Милый друг».

      «Милый друг, наконец-то мы вместе» – начал Давид Давидович, и скоро вся палата подхватила, а Леня-Барабанщик даже приподнялся в постели и принялся выстукивать на коленях ритм.

 

      «Ты плыви, наша лодка, плыви.

      Сердцу хочется радостной песни

      И хорошей, большой любви.

 

      С той поры, как мы увиделись с тобой,

      Образ нежный в своем сердце я ношу,

      По-иному я живу и я дышу

      С той поры, как мы увиделись с тобой.

 

      Милый друг, наконец-то мы вместе,

      Ты плыви, наша лодка, плыви.

      Сердцу хочется радостной песни

      И хорошей большой любви.

 

      Не могу я наглядеться на тебя,

      Как мы жили друг без друга не пойму.

      Не пойму я, отчего и почему

      Не могу я наглядеться на тебя.

 

      Милый друг…»

 

      Похоже, что после песни все пребывали в благостном состоянии духа. Даже немногословный Леня-барабанщик вдруг сказал нечто новое:

       – А хорошо-то как, друзья, играть на барабане!

       – Хорошая песня, коммунистическая! – сказал Давид Давидович.

       – Да, добрая песня, – заметил Философ.

       – Потому что коммунистическая! – с укоризной сказал Давид Давидович. – Эх! Скорее бы уже в Небесный Хитропупинск!

       – А какие там люди, в Небесном Хитропупинске, качественные или количественные? – спросил Гороховый Суп.

       – Там качественные люди, высокоморальные, – ответил Давид Давидович.

       – Тогда и я хочу в Небесный Хитропупинск, – сказал Гороховый Суп.

       – А барабанщики там нужны? – спросил Леня-барабанщик.

       – А как же! Ведь там каждый день парады! – воскликнул Давид Давидович.

       – Тогда и я хочу в Небесный Хитропупинск!

Глава 9

 

 

 

Оставить комментарий (0)








Никогда не судите о человеке по его друзьям. У Иуды они были безупречны. (Поль Валери)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua