На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 16 октября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 38-39


 

 ГЛАВА 38
 
      Сергей со скучающим видом лежал на диване перед телевизором и пультом переключал каналы. Раздался стук в дверь.
       – Войди, – сказал Сергей.
      Вошла мать, низенькая худенькая женщина лет пятидесяти, с таким же, как у сына, треугольным лицом и длинным крючковатым носом, чуть ли не достигающим верхней губы.
       – Саша сегодня плакала, – сказала она. – Говорит: «где мои яички».
       – А ты ей объяснила, что у девочек не бывает яичек? – усмехнулся Сергей.
       – Это не шуточки! – мать возвысила голос. – Ребенку нужны протеины, а у нас денег только на крупы и картошку, да и то не хватает. Пора бы тебе слезть с моей шеи. Работать пора.
       – А что я умею? – по-прежнему глядя в телевизор и переключая каналы, сказал Сергей. – Умел бы замки вскрывать – мог бы открыть свое дело: отпирать двери потерявшим ключи. А так…
       – Мог бы чернорабочим пойти, чернорабочим и с судимостью можно устроиться.
       – Чернорабочий – это мелко.
       – А голодать не мелко?
       – И голодать мелко. Надо смотреть на жизнь философски. Жизнь любого человека – это мелочь по сравнению с необъятным космосом.
       – Философ сраный! – сказала мать и вышла из комнаты.
      Зазвонил телефон.
       – Тебя, философ сраный! – крикнула мать. – Женский голос.
       – Алло? – подойдя, сказал Сергей в трубку.
       – Это я, Герда. Помнишь меня?
       – Как такую красавицу забудешь! – усмехнулся Сергей. – Только зачем тебе нужен гусь?
       – У меня очень серьезный разговор по поводу твоей специальности.
       – На сколько кусков серьезный?
       – На две тысячи евро. Устроит?
       – Ну – не знаю. У меня тут нечто более денежное намечается.
       – Могу добавить еще пятьсот. Больше у меня попросту нет.
       – Ладно, где и когда встретимся?
       – Давай в кафе «Грот». Знаешь, где это?
       – На улице Самых Счастливых Людей.
       – Верно. У тебя нет клаустрофобии?
       – Вроде нет.
       – Тогда, как войдешь в кафе, спускайся вниз, в сам грот. Там встретимся. В 19:00. Устроит?
       – Сегодня второе января. Они могут не работать.
       – Я узнавала. С утра они не работают, но с 18:00 уже работают. Пока.
 
      Герда пришла чуть раньше и только успела заказать два кофе, как появился Сергей. Герда отметила, что на нем был все тот же вышедший из моды костюм и та же рубашка.
       – Ну, привет, Герда, – сказал он, ухмыляясь.
      Герда пододвинула ему чашку с кофе.
       – А ведь дела у тебя вовсе не так хороши, как ты пытаешься представить. На тебе все тот же старый костюм. А ведь ты еще молодой, чтобы так совсем уже не следить за модой. Ну? Признайся? – сказала она.
       – Ну, признаюсь, и что? Давай лучше о деле. Что нужно вскрыть, сейф?
       – Нет, дверь на технический этаж.
       – А зачем тебе?
       – Тебе это не надо. Меньше знаешь – лучше спишь.
       – Значит, это опасно?
       – Опасно. Но я же плачу хорошие деньги?
       – Что-то я пока не вижу никаких денег.
      Герда полезла в сумочку.
       – Вот, – сказала она, выкладывая на стол деньги. – Здесь тысяча пятьсот. Остальные как сделаешь дело.
      Сергей взял в руки купюры.
       – «Ах, денюжки! Как я люблю вас, мои денюжки!» – пропел он, положил деньги в карман пиджака и добавил:
       – Ну что? Затаримся и пойдем ко мне?
       – Ты хочешь вот так сразу их пропить?
       – Ну, не пропить, конечно. Но повеселиться не мешает. Быть может, последние сутки перед новой отсидкой живу. Пошли ко мне.
       – А без меня никак?
       – А вдруг я где-нибудь завеюсь? Тогда ищи-свищи меня завтра!
       – Тебе нужна нянька?
       – Нет, я не хочу, чтобы ты была мне нянькой. Я хочу нечто поинтимнее.
       – У нас сугубо деловые отношения, раз я тебе плачу. Разве это не ясно?
       – Ясно… Ладно, согласен на няньку. А то ведь завеюсь!
       – А у тебя есть где спать? Другая кровать?
       – Найдется.
      Герда вытащила из сумочки телефон.
       – А куда ты звонишь? – спросил Сергей.
       – Отцу. Скажу, чтобы не ждали меня сегодня.
       – Вот это – дело! Вот это ты молодец!
 
      Когда Сергей с Гердой, нагруженные продуктами, пришли в квартиру, дверь открыла мать Сергея.
       – Вот, на, – Сергей протянул ей деньги. – Чтоб не плакалась больше, что денег нет. А где Саша? Я ей вот, – он вынул из кармана плитку шоколада, – шоколадку купил.
       – Температурит что-то Сашенька.
       – Врача вызывала?
       – Нет. Напоила чаем с малиновым вареньем. Думаю, что не страшно. Думаю, что к утру пройдет. Ты скажи, деньги откуда?
       – От верблюда. Давай свою куртку, Герда.
       – Опять какая-то афера? – спросила мать.
       – Не говори так, а то Герда подумает, что я аферист.
       – А что тут думать, если дело ясное, что дело темное.
       – Не слушай ее, Герда. Пошли в мою комнату. И попрошу нас не беспокоить.
      Они прошли в комнату, довольно тесную и бедную: разложенный продавленный диван, поцарапанные журнальный столик и шкаф, продавленное кресло-кровать. Сергей принялся извлекать из пакетов продукты. На столике появились шпроты, красная икра, копченая колбаса, сыр, баночка маринованных огурцов, нарезанный батон, две бутылки горилки с перцем и бутылка шампанского.
       – Неужели ты выпьешь две бутылки? – спросила Герда.
       – Ты мне поможешь. Да ты присаживайся.
      Герда села в кресло.
       – Я не буду пить. Ты же знаешь, что я не пью. И потом у меня завтра должна быть твердой рука. Вот кофе я бы выпила.
       – А зачем тебе твердая рука?
       – Тебе это не надо. Меньше знаешь – крепче спишь.
       – Ладно. Пойду тарелки принесу и сливочное масло. Икру вкуснее всего есть со сливочным маслом.
      Сергей ушел, а Герда взяла в руку баночку с красной икрой и принялась изучать этикетку. Потом, все еще не удовлетворившись, открыла банку и понюхала. Появился Николай с тарелками и масленкой.
       – Ну, шампанского ты, я надеюсь, выпьешь?
       – Шампанского выпью.
       – Намажь пока бутерброды, – сказал Сергей, открыл бутылку горилки, налил себе в рюмку, потом открыл шампанское, разлил по бокалам и сказал:
       – Ну – за нее, за удачу! – он выпил горилку и запил шампанским.
       – А ты дикарь, – сказала Герда, пригубив шампанское. – Кто же водку запивает шампанским?
       – «И вкусы и запросы мои странны. Я экзотичен, мягко говоря», – сказал Сергей, зажевывая горилку бутербродом с маслом и икрой. – Знаешь такую песню? Сейчас дожую бутерброд и спою.
       – Не спеши. Мне тоже подкрепиться надо. А Сашенька это кто, сестренка твоя?
       – Сестренка.
       – Сколько ей?
       – Семь лет.
       – Как и моему брату. А отец твой где? Развелись?
       – Умер отец от цирроза печени. Слишком много пил. Но мне его не жаль. Бывало, напьется, и давай меня ремнем обхаживать.
       – За что?
       – Да ни за что.
       – Разве можно так. Детей вообще бить нельзя, а тем более ни за что.
       – Жизни ты не знаешь, Герда. Ну что? Споем?
      Он снял со стены гитару, чуть подстроил и запел:
 
      «И вкусы и запросы мои – странны, – 
      Я экзотичен, мягко говоря:
      Могу одновременно грызть стаканы
      И Шиллера читать без словаря.
 
      Во мне два Я – два полюса планеты,
      Два разных человека, два врага:
      Когда один стремится на балеты – 
      Другой стремится прямо на бега.
 
      Я лишнего и в мыслях не позволю,
      Когда живу от первого лица, – 
      Но часто вырывается на волю
      Второе Я в обличье подлеца.
 
      И я борюсь, давлю в себе мерзавца, – 
      О, участь беспокойная моя! – 
      Боюсь ошибки: может оказаться,
      Что я давлю не то второе Я.
 
      Когда в душе я раскрываю гранки
      На тех местах, где искренность сама, – 
      Тогда мне в долг дают официантки
      И женщины ласкают задарма.
 
      Но вот летят к чертям все идеалы,
      Но вот я груб, я нетерпим и зол,
      Но вот сижу и тупо ем бокалы,
      Забрасывая Шиллера под стол.
 
      А суд идет, весь зал мне смотрит в спину.
      Вы, прокурор, вы, гражданин судья,
      Поверьте мне: не я разбил витрину,
      А подлое мое второе Я.
 
      И я прошу вас: строго не судите, – 
      Лишь дайте срок, но не давайте срок! – 
      Я буду посещать суды как зритель
      И в тюрьмы заходить на огонек.
 
      Я больше не намерен бить витрины
      И лица граждан – так и запиши!
      Я воссоединю две половины 
      Моей больной раздвоенной души!
 
      Искореню, похороню, зарою, – 
      Очищусь, ничего не скрою я!
      Мне чуждо это ё мое второе – 
      Нет, это не мое второе Я!
 
      Он положил гитару.
       – А все-таки ты замечательно поешь! – улыбаясь, сказала Герда.
       – А сам я? Сам я разве не замечательный?
      Он встал с дивана, подошел, присел на подлокотник кресла и одной рукой обнял Берту за плечи.
       – А сам ты – гусь, – сказала Герда, убирая его руку.
       – Все-таки гусь? Даже сейчас?
       – Почему ты говоришь: «даже»? Что такое особенное произошло, что ты говоришь: «даже»?
       – Когда я пел, мне показалось, что наши души так сблизились, такими родными стали…
       – Тебе показалось.
       – Огорчительно. Очень огорчительно. Даже больно. Ну что ж. Налью себе еще обезболивающего.
      Он, вздыхая, сделал себе бутерброд с икрой, снова налил горилки, выпил и, закусывая бутербродом, пробормотал:
       – Странная вещь получается. Ведь теперь, в связи со всеми этими контрацептивами, совершить половой акт – это все равно, что выпить стакан воды, а ты против. Почему?
       – Потому что.
       – Спасибо тебе большое. Как доходчиво и подробно ты все объяснила. Ну да ладно. Еще шампанского?
       – Лучше кофе.
       – Сколько сахару?
       – Две ложечки.
       – Хорошо.
      Сергей вышел из комнаты и прошептал:
       – Ну, бля, пойдем другим путем…
      На кухне он поставил на огонь чайник, вынул из аптечки бутылек с таблетками, высыпал добрую половину в кофемолку, перемолол, высыпал получившуюся белую пудру в чашку, добавил ложку растворимого кофе, воды и размешал.
      В кухню вошла мать.
       – А что тут делает мое снотворное? – спросила она.
       – Это я выставил. Искал что-нибудь от головной боли.
       – Там должен быть анальгин, поищи.
       – Уже.
      Он вернулся в комнату и поставил перед Гердой чашку с кофе.
       – Пей пока горячий, – сказал он.
     Герда сделала глоток и сказала:
       – Да он только теплый!
       – Пей пока теплый, а я тебе пока еще спою. Это тоже очень старая вещь. Но мне нравится.
 
      Загудел над перроном прощальный гудок,
      Заскрипели колесные пары,
      Покидаю я вновь свой родной городок,
      Ждут меня деревянные нары.
 
      Вы стройны, вы гладки, но какая тщета:
      Утончать свою душу в бараках.
      Пусть помолвлен я с вами, вы мне не чета,
      Я противник насильственных браков.
 
      Я за веру, надежду, любовь. Мой кумир
      Был Христос, но все вязло в тирадах.
      Оттого не вписался я в ссученный мир
      Демагогов и де демократов.
 
      Загудел над перроном прощальный гудок,
      Заскрипели колесные паты.
      Покидай, моя плоть, мой родной городок,
      Ждут тебя деревянные нары.
 
Ну, как тебе?
       – Хуже, чем предыдущая.
       – Ну да. Предыдущая была все-таки Высоцкого.
       – Ты заставляешь меня изменять своим привычкам, – сказала Герда, ставя на столик пустую чашку.
       – С волками жить – по волчьи выть.
       – Ты – волк?
        – Все мы друг другу волки. Вот ты. Ты хочешь, чтобы я открыл тебе какой-то замок, но ведь это опасно?
       – Опасно, – подтвердила Герда и клюнула носом.
      Сергей налил себе еще горилки, выпил и стал жевать бутерброд.
       – Но ты все равно подвергаешь меня этой опасности. Ну, разве ты не курва после этого?
       – Что ты себе позволяешь? – уже со слипающимися глазами проговорила Герда.
       – То есть, я хотел сказать не «курва», а волк. Разве ты мне не волк после этого? А раз ты мне волк, то справедливость велит, чтобы и я был тебе волком. Ну, бляха-муха, разве не так?
      Видно было, что Герда борется со сном.
       – Что? Засыпаешь, волчара?
       – Ты мразь! – только и сказала Герда, и голова ее безвольно свесилась.
      Сергей подошел к креслу и ударил Герду по щеке. Не было никакой реакции. Сергей подхватил Герду, дотащил до дивана, уложил, расстегнул молнию на ее джинсах и стал их снимать.
 
      ГЛАВА 39
 
       – Я подозревал, что она мне изменяет, – говорил Иван Людмиле, сидя в баре на табурете у стойки.– Пару раз назвала меня чужим иностранным именем и даже, по-моему, не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Не знаю. Женщины, все как одна, умеют жутко как правдоподобно притворяться. Мужчине, если в лоб сказать об его измене, – он тут же себя выдаст. Взгляд отведет, или глаза опустит, или как-то еще. Женщины не так.
       – А, по-моему, умело притворяться могут как женщины, так и мужчины. От пола это не зависит. Артистами бывают и мужчины и женщины, – сказала Люда и занялась клиентом.
      Иван допил свой коньяк и закурил.
       – Сильно переживал? – спросила Люда.
       – Переживал, но ей не говорил. Ныл, правда. Каюсь, я нытик, ныл, конечно, но про измену не намекал. Разве что раз не выдержал и спросил: кто такой Горацио.
       – Тебе надо было бы завести любовницу, и чтобы Анастасия об этом узнала. И при этом вести себя как ничем не связанный холостяк. Надо было, чтобы она тебя приревновала, вот тогда бы она одумалась, начала бы ревновать и забыла бы своего хахаря.
       – Не одумалась бы. Тут пожирнее кусок, чем сто тысяч евро, тут миллионы.
       – Неужели хитропупый?
       – Нет, иностранец. Миллионер из Рима.
       – Да, Хитропупинск не Рим! Мы еще по деревьям лазили, когда у них уже была великая цивилизация и культура.
       – Ну ладно, Люда. Дай мне вон ту стограммовую бутылочку коньяка. Пойду за столик и выпью за упокой.
      – За чей упокой?
       – За свой.
       – Как это?
       – Позвонили мне из Службы Безопасности Сельхозугодии, сказали явиться для проверки на детекторе лжи. Но я не пройду эту проверку. Рыльце у меня в пушку. Я действительно сказал, что хочу убить гетмана.
       – Говорят, можно дать взятку и не отправят на рудники. Говорят 25 тысяч евро.
       – Аж неудобно тебе жаловаться, получается, что я тебе все время жалуюсь. Но это уже в последний раз. Обчистила меня одна девица, все деньги унесла, все 50 тысяч. Пью на ту мелочь, что в бумажнике оставалась. Эх! А сколько я тебе должен? – он полез за бумажником.
       – Нисколько. Ты в таком положении, а я буду с тебя деньги брать?
       – Ну да, ну да… спасибо, – сказал Иван, снова тяжко вздохнул, встал, прошел через весь зал и, миновав какую-то парочку, сел спиной к залу за самый дальний столик в углу.
       – А я во сне меняю мир, – послышался позади до боли знакомый хрипловатый голос. – Во сне ведь все можно. Это вчера меня выгнали за пьянку на рабочем месте из супермаркета, а сегодня я была императрицей Японии. А тут вдруг почему-то революция, и я сразу же стала комиссаром, потому что умела читать и писать. А потом, когда Каплан стреляла в Ленина и промахнулась, я в него не промахнулась и сразу же застрелила Каплан, чтобы на меня не подумали. А Ленин, истекая кровью, сказал: «За то, что она застрелила эту мерзавку Каплан, пусть будет моим преемником». Так у меня на руках и умер. Потом мы с Троцким задушили Сталина подушкой. Только ты не подумай, что я извергиня какаято, я ведь только за ноги держала. Потом Троцкий убежал в Америку, но я и там его достала, я многих тогда достала, и меня, низость-то какая, тоже хотели расстрелять.
       – Расстреляли? – спросили мужским пьяным голосом.
       – «Но время шло, и старилось, и блекло». То есть, но время шло, и ружья заржавели.
      Ивану было и грустно и смешно одновременно. Александра была в своем репертуаре.
       – А может быть, как ты думаешь, направим стопы свои в скит, в Конотоп, в Саратов? Дом купим, огород. Картошку будем сажать. Свиней разводить. Стихи друг другу читать и думать о вечном. А по вечерам: «Свеча горела на столе, свеча горела». Ты допил? Ну что, пошли? 
      Только они поднялись, как Иван пошел следом и, обогнав их, загородил собой проход. Александра, увидев его, сказала «привет», попыталась продолжить свой путь как ни в чем не бывало, но Иван по-прежнему стоял у нее на пути.
       – Где мои деньги, Александра? – спросил он.
       – Не знаю, о чем ты говоришь, – твердо сказала она.
       – Мужик, – сказал мужчина. – Ты что-то путаешь.
       – Ты не знаешь, она воровка, как видно профессиональная. Где мои пятьдесят тысяч, Александра?
       – В глаза не видела! – продолжала упорствовать Александра. – Миша, убери с прохода этого нахала. Это же надо?! Какая беспардонная клевета! Убери его с прохода, Миша!
      Миша, небольшого роста полный мужчина, схватил Ивана за рукав. Иван попытался отцепиться, в процессе борьбы оба повалились на пол, а Александра тем временем выскочила из закусочной.
       – Она воровка! – кричал Иван и, понимая, что Миша не виноват, не пытался его бить, а только пытался сковать его движения. Миша же все старался изловчиться, чтобы посильнее ударить, что ему не слишком удавалось.
       – Да разнимите их кто-нибудь! – закричала Люда.
      Это была не полноценная увлекательная драка, а возня, и вероятно поэтому несколько мужчин их скоро растащили. Иван сразу же выбежал из бара, вгляделся налево, направо, но Александры, как и следовало ожидать, и след простыл. Он вернулся в бар.
      Мужчина, растрепанный, расстегнутый до пупка, сидел на стуле, но, увидев Ивана снова кинулся в драку. На этот раз Иван ударил. Миша упал на спину. Иван, постояв над ним, беззлобно произнес: «Дурак ты!», подошел к зеркалу, причесался, привел в одежду в относительный порядок, после чего отправился к стойке и сел на табурет.
       – Это была та девица, которая меня обчистила, – сказал он.
       – Только ищи-свищи ее теперь! – сказала Люда.
       – Откровенно говоря, мне не очень жаль этих денег. Какие-то они были шальные, случайные. Ты же помнишь того мецената?
       – Помню. Но как бы то ни было, тебе было бы чем дать взятку.
       – Это – да, это – печально. Но даже если меня расстреляют, на этой жизни жизнь еще не кончается.
       – А я в бога не верю.
       – А я теперь верю.
       – Ну и как? Легче с верой жить?
       – Немного легче. Без бога тоска, а с богом только грусть.
       – Странно это, что есть грусть, когда ты бессмертен, – сказала Люда.
       – Ничего странного, – сказал Иван. – И маленькие дети бывают несчастны, хотя и не знают, что их ждет смерть.
       – А какой он, бог, по-твоему?
       – Не знаю. Только чистые сердцем бога узрят.
       – Тогда ты, Ваня, узришь.
       – По-твоему, я чист сердцем?
       – Во всяком случае, ты хороший человек. Ты ни на кого не держишь зла.
       – Этого мало, надо еще и не делать никому зла, а только добро.
       – Ну, это еще ни у кого в полной мере не получалось, – сказала Люда.
      Иван посмотрел на ширму, за которой скрылась худенькая посудомойка. 
       – Да, давно собираюсь спросить у тебя, как там Герда? Она не сильно на меня тогда обиделась?
       – Нет. После того, как ты позвонил, что к тебе вернулась жена, мы все обговорили и решили, что сердцу не прикажешь. «Чы вынна ж голубка, що голуба любыть?»
       – Ну, я, положим, не голубка… – заметил Иван.
       – Какая разница? От неразделенной любви и женщины, и мужчины страдают одинаково. Любой в твоем состоянии снова сошелся бы с женой. А кто была тебе Герда? Только знакомая. Ведь между вами ничего не было. Какие тут могут быть обиды.
       – Не скажи, обиды все равно быть могут.
       – Но не у Герды. Хоть ты ей и нравился, но она девушка умная.
       – У нее есть кто-нибудь?
       – Да, она встречалась. То с одним, то с другим. Но что-то не слышала, чтобы она была хоть от одного из них в восторге.
       – И все-таки зря я тогда снова сошелся с Анастасией. Знал ведь, что она ненадежная жена. Но надежда на лучшее, черт ее подери, всегда остается.
       – А ты позвони Герде, – сказала Люда, – ведь ты ей нравился. Ах, я забыла, что тебе в Службу Безопасности… - она помолчала, потом сказала: – А ты спокойный. Неужели тебе не страшно идти завтра в Службу Безопасности?
       – Страшно. Очень страшно. Но я хорохорюсь, а когда хорохоришься, не так страшно.
 

 

Главы 40-41

 


Оставить комментарий (0)








Благородный муж спокоен, нестеснен, малых же людей всегда гнетут печали. (Конфуций)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua