На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
четверг, 12 декабря 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 36-37


 

ГЛАВА 36
 
      Погода 31 декабря выдалась не зимняя. С крыш капало, оседал на газонах снег, покрытый влажной грязноватой коркой, а ледок на тротуарах почти везде растаял.
      Иван сидел на площади Первого Великого Гетмана на скамейке под табличкой «Для тоски» и курил сигарету. Рядом сел неопрятный и помятый мужчина с бутылкой пива в руке и спросил:
       – Закурить не будет?
      Иван молча вытащил пачку и протянул мужчине.
       – Благодарю, – сказал тот, выудил из пачки сигарету и добавил:
       – И спички.
      Иван поднес ему горящую зажигалку.
      В это время подошла и села рядом с Иваном толстенькая женщина, одетая по моде, ушедшей в небытие лет тридцать назад. У женщины на сапогах развязался шнурок, и она, поставив ногу на скамейку, принялась его завязывать, бормоча при этом:
       – Говорила мне мама: не надевай сапоги со шнуровкой, надень мои. А я ей: со шнуровкой хочу, со шнуровкой! Вот и мучайся теперь со своей шнуровкой! Вот и получай теперь свою шнуровку! Со шнуровкой хочу, со шнуровкой!
      Иван поднялся, выбросил сигарету в урну и снова сел на прежнее место.
       – А сигаретой, красавчик, не угостишь?
      Иван протянул ей пачку. 
       – Погодка так и шепчет: займи да выпей! – вытащив из пачки сигарету, сказала женщина и добавила, обращаясь к Ивану: – Я правильно говорю?
      Иван пожал плечами.
      На скамейку села еще одна молодая женщина. Стройная черноглазая женщина лет тридцати пяти, с ярким макияжем, с фиолетовыми волосами, довольно вычурно одетая и с гитарой.
       – Тебе с этим парнем ничего не светит, – сказала она хрипловатым голосом. – Клянусь своим велосипедом!
       – Подумаешь! Я и не собиралась!
       – Она не виновата, что какие-то сволочи такие шнурки выпускают, что все время развязываются, – невпопад сказал мужчина. – Не понимают они, что, может быть, своими шнурками жизнь чью-то гробят. Нет в них сердца. А с другой стороны, что такое развязанный шнурок? Подумаешь! Шнурок развязался! Опрятность – не главное. Главное, чтобы у человека было сердце!
       – Сразу видно, что у тебя есть сердце, – сказала толстушка.
       – Мне, может, когда я тебя увидел, сразу же перестало тосковаться, до того захотелось завязать тебе шнурок.
       – У тебя большое сердце! – сказала толстушка и добавила: – А четвертак у тебя найдется?
       – Займем! Погодка так и шепчет, займи да выпей!
       – Тогда пойдем отсюда, они скучные.
      Оба поднялись и пошли, продолжая переговариваться друг с другом с какой-то особенной, присущей только алкоголикам в предвкушении выпивки, радостью.
       – И смех, и грех! – сказала фиолетововолосая, глядя им вслед.
       – Смех сквозь слезы, – поддержал ее Иван.
      Какая-то дородная женщина с полиэтиленовыми пакетами в руках, не заметив еще кое-где сохранившуюся наледь, поскользнулась и, охнув, упала. Из пакета выкатились два апельсина прямо под ноги к фиолетововолосой. Та подняла их, подошла к женщине и сказала:
       – Вот, возьмите.
       – Спасибо за помощь, возьмите один себе, – сказала женщина и пошла, прихрамывая.
       – Спасибо, – сказала фиолетововолосая и, посмотрев ей вслед, села на скамейку.
       – Дают – бери, – высказала она народную мудрость и принялась чистить апельсин. – Мне ее, конечно, жаль, с одной стороны, а с другой стороны – сама виновата, потому что уж больно спешит. Муж, дети, все такое. В общем – квочка. А квочка она и есть квочка. Тоска!
       – Вам к психотерапевту надо, – сказал Иван.
       – А кому не надо к психотерапевту? Всем, абсолютно всем надо к психотерапевту, потому что все мы больны смертью, разве не так? – она, грустно вздохнув, протянула Ивану половину очищенного апельсина. Иван взял.
      Зазвучал гимн: 
 
      Широка Угодия родная,
      Много в ней лесов, полей и рек.
      Я другой такой страны не знаю,
      Где так вольно любит человек.
 
       – Вы почему не встаете? – спросил Иван. – Не боитесь?
       – Не боюсь.
       – Тогда и я не встану. Кстати, меня Иваном зовут.
       – Ну так иди, раз зовут. Шучу!
      Гимн закончился, и тут, как из-под земли явился полицейский.
       – Возрадуемся! – сказал он.
       – Возрадуемся! – сказала фиолетововолосая.
       – Возрадуемся, – сказал Иван.
       – Любите ли вы гетмана? – спросил полицейский.
       – Воистину, гетмана. Воистину гетмана! – по очереди сказали Иван и фиолетововолосая.
       – Почему же не встали?
       – Заговорились, простите! – извинилась фиолетововолосая.
       – «Простите» в карман не положишь.
       – Сколько? – спросил Иван.
       – Четвертак.
      Иван вынул из кармана бумажник и протянул полицейскому двадцать пять евро.
       – Двадцать пять с человека, – сказал полицейский.
      Иван протянул ему еще одну такую же бумажку.
       – Честь имею! – сказал тот, козырнул и ушел.
       – И это у них называется честь! – возмутилась фиолетововолосая. – А тебе спасибо, выручил. А я так и не представилась. Меня Александрой зовут.
       – Вот и иди, раз зовут, – сказал Иван.
      В лице Александры промелькнула растерянность.
       – Ты серьезно? – спросила она.
       – Да нет, пошутил. Ты пошутила, и я пошутил.
       – Это хорошо, что ты только пошутил, потому что ты симпатичный.
       – Спасибо за комплимент, – сказал Иван.
       – А почему бы нам, не в честь гетмана, конечно, а в честь Нового года не устроить себе праздник? Чтобы стихи хорошие, музыка тихая, свечи, полумрак…
       – Новый год уже сегодня, – сказал Иван.
       – Так и что? Не успеем что ли? Ты где живешь? 
       – Здесь. Рядом. На улице Самой Светлой Надежды.
       – А я на улице «Самых Зеленых Штанов». Смешная у меня улица. Хорошо, что когда-то улицы переименовали, чтоб туристов привлечь. Как в других городах людям, наверное, хочется жить на улице Самых Зеленых Штанов или Самой Светлой Надежды, а живут они на какой-нибудь Заводской или Экскаваторной. Нет, не живут. Только ждут, что будут жить. На таких улицах нельзя жить, а можно только ждать, что будешь жить. Тоска!
       – И так и так тоска, – сказал Иван.
       – И так и так тоска, – согласилась Александра. – Потому что и я не живу. Я тоже все время жду, что буду жить. Нет, ты симпатичный. Наверное, уже живу.
      Она достала из кармана плоскую бутылочку, открутила крышечку и протянула бутылочку Ивану.
       – Бальзам на раны.
      Иван отпил и сказал:
       – Да он крепкий…
       – Но ничего?
       – На вкус ничего.
       – Ты не думай, я только иногда.
       – Я и не думаю. Я сам только иногда. Иногда, правда, бывает, что чаще, чем иногда, – он протянул ей назад бутылочку.
       – Каламбуришь?
       – Разве это каламбур?
       – А что это?
       – Не знаю что, просто предложение, не каламбур. Каламбур это:
 
      «Вы, щенки! За мной ступайте!
      Будет вам по калачу,
      Да смотрите. Не болтайте,
      А не то поколочу».
 
      Вот это- каламбур.
       – А ты образованный! Люблю образованных! Правда, наплакалась я в свое время от одного образованного…. Разошлась…. Но с другой стороны, разве можно меня, свободную женщину, сравнить со всеми этими квочками? Тоска!
       – И так и так тоска.
       – И так и так тоска, – согласилась Александра. – Но моя тоска высокая. Тоска одинокого человека всегда выше по качеству. Это, если хочешь, качественная, плодотворная тоска. Такая тоска как поэзия, как музыка. Может быть, самое важное происходит с человеком, когда он тоскует. Когда его тоска так туго натянута, что аж звенит. «Звенит высокая тоска, не объяснимая словами». Помнишь?
       – Помню, – сказал Иван.
       – А молодые уже, наверное, и не знают, что была такая песня. Мне их жаль.
       – Другие знают, не хуже прошлых.
       – Но и не лучше.
       – Но и не лучше. Новей только. Новизна – вот что в первую очередь нужно молодости. И мы были такими же.
      Иван чуть подался вперед: У памятника Первому Великому Гетману появились Лекрыс с Надеждой. Лекрыс вынул скрипку, сделал проигрыш, а потом Надежда запела. Запела чисто и звонко. Иван вспомнил прошлое. У нее был такой же чистый и звонкий голос, как и в прошлом.
 
      Кажутся порой, в небе над тобой
      Черными, как боль, тучи.
      Тучи – это ложь, просто будет дождь,
      После дождика всегда лучше.
      Сыграв песню, Лекрыс снова положил скрипку в футляр, Надежда взяла Лекрыса под руку, и они ушли.
       – Мерзавец! – сказала вдруг Александра.
       – Кто?
       – А скрипач! Футляр не подставил для денег. У меня из-за такого же скрипача психоз был. Лет девятьсот назад играл на этом самом месте, но футляр тоже никогда не подставлял.
      Иван посмотрел на Александру с недоумением.
       – А что ты так смотришь? Просто гордый был. Во фраке был. При бабочке. Паганини играл, Шуберта, Моцарта. Теперь эти имена почти никто не помнит. Теперь они только в кроссвордах. Теперь другие великие: Поплавский, Пенкин, Боря Моисеев, Шура. Так этот скрипач лет двести назад прям тут же, за игрой и умер. А что ты с таким удивлением на меня смотришь? Ничто не вечно. Наверное, именно из-за этой невечности людям и приходится иногда черт знает чем согревать себе душу. Согреешь душу? – она снова протянула бутылочку.
       – Спасибо, но не надо. Я коньяк предпочитаю.
       – Да ты, видно, богач! Но не отвлекайся, я тебе про этого скрипача не все рассказала. Так меня из-за него кошмары мучили. Как будто стоит, играет, а футляр не подставил. Люди бросают ему деньги, а деньги эти куда-то катятся, катятся, закатываются куда-то за тридевять земель, а меня это страшно мучает. «Скажите ему, пусть футляр подставит! – кричу. – Ну скажите же, люди! Да люди вы али нелюди!» А люди от меня шарахаются. И я понимаю, что делаю что-то не так, а сдержаться не могу, все бегаю и кричу: «Да люди вы али нелюди! Скажите ему, что б футляр подставил!» А что ты на меня так странно смотришь?
       – Ты сказала: «девятьсот лет назад», А потом «двести лет назад» в твоем присутствии умер.
       – Я же про кошмары говорю! Что кошмары замучили! В кошмарах это! – она на мгновенье замолчала, потом продолжила: – Мне часто кажется, что люди на меня как-то не так смотрят. Ну и пусть. Внутреннее важнее внешнего. Во мне, конечно, куча недостатков, и взбалмошная я, но зато честная. Все говорю как на духу. Как на духу скажу тебе, что у тебя печаль в глазах. К тебе бы ни одна приличная женщина не подошла бы. Женщины боятся печали. А я твою печаль ценю. У тебя печаль высокая. Печаль от мудрости. «Много мудрости – много печали», как говорил Экклезиаст. А он вчера приходил, извинялся. «Прости, – говорит, – Александра, был во многом не прав». Выгнала.
       – Экклезиаста?
       – А с тобой легко! Ты мудрый.
       – Не мудрый. Когда-то думал покончить жизнь самоубийством. Это – не мудро.
       – Ты прав. Жить надо. Даже в горе. Гомо сапиенс вышел из горя. А я знаю, что такое горе. Однажды приснилось, что бальзам кончился. Задрожала все в поту холодном. А время – три часа ночи. Бегу, сломя голову, в дежурную аптеку, смотрю, а в переходе стоит Эйнштейн и на скрипочке своей пилит. Я поздоровалась – и бегу дальше. А он: «Александра! У тебя в сумочке куча денег, пожертвуй безработному физику!» А я ему: «Нашел время деньги зарабатывать! В три часа ночи в подземном переходе!» А он мне: «Любое время и любое пространство – это либо потерянные, либо заработанные деньги». «А я ему: «Это что, Теория относительности такая? Тоже мне физик нашелся!» А он мне: «Да сама ты физик после этого!» А я ему: «А ты еврей!» А он мне: «Да ты сама еврейка!» А я ему: «А ты поэт!» А он мне: «Да сама ты поэтесса!» «А ты ученый!»  «Да ты сама ученый!». Долго, долго мы орали друг другу гадости. Но тут в переход трамвай въезжает. Без рельсов, без проводов. Но зато на лбу у него, у трамвая, бегущая строка была: в Европу, в Европу, в Европу. Ну я и села, дура. 
       – Ну и чем кончилось? – спросил Иван.
       – Без трусов вышла. Вот тебе и Европа. Так и поплелась голая. Руками лицо прикрыла, чтобы не узнали, и поплелась. Ревела, как корова.
       – Н о ведь это только сон? – сказал Иван.
       – Разве? Разве не обнищали мы с этой хваленой Европой? Нет, надоела я тебе, наверное, со своими кошмарами. Давай я лучше тебе спою. Я ведь пою.
      Она вытащила из чехла гитару, чуть ее подстроила и запела:
 
      «Мне снилась осень в полусвете стекол,
      Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
      И как с небес добывший крови сокол,
      Спускалось солнце на руку к тебе.
      Но время шло, и старилось, и глохло,
      И паволокой рамы серебря,
      Заря из сада обдавала стекла
      Кровавыми слезами сентября…»
 
      Она замолчала, потом спросила: 
       – Я не старая?
       – Ты только усталая. И глаза печальные.
       – Это не комплимент, не вранье?
       – Нет, я – правду. Я стараюсь, чтобы без обмана, – Иван помолчал, потом сказал: – «Но время шло, и старилось, и глохло». Красиво. Почему?
       – Секрет утерян. Вымерли знающие такие секреты или уехали в золотые города под голубым небом. Я бы тоже уехала в какой-нибудь золотой город под голубым небом, если бы были деньги. Но с другой стороны, можно ведь и не уезжать? Можно замкнуться и сотворить себе маленький уютный мирок даже в глуши, в скиту, в Конотопе. Хорошо там, тихо. Купим дом с огородом, свиней будем разводить, картошку выращивать, а по вечерам стихи друг другу читать и думать о вечном. Тогда и скит или Конотоп будет тем же, что и золотой город под голубым небом. Может быть, движения и не должны быть передвижениями. Движения должны быть внутри души. Душа должна трудиться, а не метаться, как это так часто бывает. – Она помолчала и добавила: – А он вчера приходил, извинялся. «Прости, говорит, Александра, но новая, счастливая жизнь будет только через тысячу лет». Выгнала.
       – Чехова?
       – А с тобою легко! Ну что? Пойдем, зажжем свечи? «Свеча горела на столе, свеча горела»…
 
      ГЛАВА 37
 
       – По-видимому, мы ошиблись, – сидя на кровати свесивши голову, грустно сказал Художник.
       – Да, – согласился Озабоченный. – Голодовка – это уже не ропот. Голодовка – это уже бунт. 
       – Теперь, по прошествии, можно сказать, что в нашем рабском положении это была глупая идея. Не продумали мы ее до конца, – продолжал Художник.
       – А кто предложил голодовку? Какой идиот? – повысил голос Озабоченный. – Ах, да! Художник предложил, сволочь!
       – Сохраняйте спокойствие, товарищи декабристы! – призвал к порядку Давид Давидович. – Эти империалистические прихвостни только рады будут посеять раздор в наших рядах!
       – Зря ты, Озабоченный, на Художника взъелся, – сказал Философ. – Мы все виноваты. Мне сдается, что все мы как-то вместе воодушевились. Вопрос теперь не кто виноват, а что делать. Ведь заколют же…
       – Терпи, товарищ декабрист! – все с тем же воодушевлением произнес Давид Давидович. – Пусть даже мы погибнем, мы погибнем не зря. Декабристы разбудили Герцена, и мы, их потомки, сегодняшние декабристы, тоже кого-нибудь разбудим!
       – Не разбудим. Давид Давидыч. О декабристах знала вся Россия, а о нас никто так и не узнает, – грустно произнес Художник.
       – Эй! Голодающие! – раздался старческий голос Маргариты Васильевны из-за забаррикадированной кроватями двери. – Тут ваши родственники под дверью собрались. Послушайте, что они скажут!
       – Виталик, а Виталик! – жалобным голосом проговорили за дверью. – Ты меня слышишь?
       – Слышу! – отозвался Гороховый Суп.
       – Послушайся маму, брось дурить. Я ведь знаю тебя, ты ведь добрый мальчик был, все к врачу ходил, все докладывал! Чуть что случилось неправильное в палате, ты сразу же к Маргарите Васильевне. Молодец. А тут тебя словно подменили. Но я знаю, тебя подбили на это. Ты сам бы ни за что! А я, между прочим, колбасу тебе копченую принесла. Ты слышишь? Что молчишь?
       – Слюнки текут.
       – Ну так чего же тогда дуришь?
       – Ну, у меня есть товарищи!
       – Она тебе не товарищи, раз на такое тебя подбили!
       – Позвольте теперь я, – послышалось за дверью. – Леня, ты меня слышишь?
       – Слышу! – отозвался Леня-барабанщик.
       – Я знаю, ты не виноват. Ты барабанщик, ты ноты не знаешь. Поэтому скажи своим друзьям, если их только можно назвать друзьями, пусть разбирают свою баррикаду. Вы делаете себе только хуже.
       – И Маргарите Васильевне это убийство так и сойдет с рук? – спросил Художник.
       – Это было лечение. Не я, между прочим, выдумала это лекарство!
       – Знаем. Фашисты выдумали!
       – Это ты, Ван Гог? – снова донесся голос Маргариты Васильевны. – Так это ты зачинщик? Молчишь? Ну – молчи, молчи. Я все равно вычислю, кто зачинщики.
       – И будете мстить? – спросил Философ.
       – Лечить буду, а не мстить. Лечить от неадекватного поведения. Потому что адекватным поведением вашу голодовку не назовешь. Но вы не врачи, вам этого не понять. Этому учиться надо.
       – Да куда уж нам! – сказал Философ.
       – Маргарита Васильевна, я не хотел, это все они! – крикнул Гороховый Суп. – Я адекватно себя вел.
       – Знаю, знаю, милый! Ты всегда был послушным мальчиком!
       – Я тоже послушный, Маргарита Васильевна! Это все они. Художник, Озабоченный и Философ! Да еще Давид Давидович! Это они нас с Гороховым Супом подбили! – закричал Леня-барабанщик.
       – Вот и молодцы! А теперь не бойтесь, разбирайте вашу баррикаду и спокойненько себе обедать!
      Гороховый Суп с Леней-барабанщиком ухватились за кровать, но остальные тут же воспротивились, и началась потасовка. Хоть декабристы и были в численном преимуществе, но Гороховому Супу из-за одной только его огромной массы противостоять было трудно, поэтому, если и было на стороне декабристов преимущество, то самое минимальное.
      Неожиданно что-то большое и темное надвинулось на окно, закрыв собой небо, и в палате потемнело. Потасовка почти сразу прекратилась: все расширившимися от изумления глазами смотрели в окно. А изумляться было от чего: Наружи, на расстоянии вытянутой руки от окна колыхался блестящий новенький паровоз.
      Первым пришел в себя Давид Давидович.
       – Я знал, я верил! – закричал он.
       – Глазам своим не верю! – воскликнул Философ. – Это же третий этаж, как же это?
       – Он, скорее всего резиновый или матерчатый. Как воздушный шар или дирижабль – нашелся Озабоченный. 
       – Да, наверное… – согласился Философ.
       – Да бросьте вы! Тут же явно металлический корпус. Дирижабль с жестким металлическим корпусом. Просто дирижабль в виде паровоза, – все разъяснил со знанием дела Художник.
      В кабине летающего паровоза появилась Магдалена. – На ней было черное пальто, черное платье до щиколоток, а на голове по-церковному завязанный темный платок.
       – Я за тобой, Олежка! – крикнула она в окно. – Мне голос, типа, был. Типа, возлюбленная дочь моя, не шантажируй одна Брехунца, потому что я, типа, косноязычная. Пусть вещает ему мой возлюбленный отрок. Типа ты, Олежка. На вот ключ от окна.
      Паровоз поднялся чуть выше, так что голова Магдалены оказалась на уровне открытой форточки, и Магдалена бросила в нее ключ от окна. Философ открыл окно, отворил его, шагнул в кабину и обернулся на оставшихся.
       – Ну, товарищ машинист! – обиженно заговорил Давид Давидович. – Разве вы не говорили, что за всеми прилетите, а тут вдруг берете с собой только одного Философа!
       – Надо их взять, Магдаленочка, – сказал Философ. – Иначе им каюк.
       – Всех?
       – Не всех. Подойдите сюда, ребята, – сказал Философ.
      К окну подошли Озабоченный, Давид Давидович и Художник.
       – А тот жирный? – спросила Магдалена и тут же сказала: – Жирного не возьму. Жирный в кабине не поместится.
       – И не надо его брать, он предатель! Вперед, товарищи декабристы! – закричал Давид Давидович.
       – Вообще-то, можете, на самом деле, типа, пройти в тендер. Только осторожно. Там всякая всячина свалена, надо, типа, разобрать.
      Декабристы прошли в кабину, а затем в тендер.
       – О! – воскликнул радостно Художник. – Да тут и холст есть, и краски, и кисти!
       – Я же говорю, что тут, типа, всякая всячина.
       – Ну что, в Небесный Хитропупинск, а, товарищ машинист? – спросил Давид Давидович.
       – Нет, – сказала Магдалена. – Приземлимся где-нибудь в лесочке и будем ждать гласа божьего.
       – Понимаю! Понимаю! – воскликнул Давид Давидович. – Гласа совокупности духов великих людей, живущих в новосфере!

 

Главы 38-39

 


Оставить комментарий (0)








По телам врагов трудно прийти к себе. /Авессалом Подводный/
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua