На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 16 октября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 28-29


       

ГЛАВА 28
 
      Из прихожей послышался звук вставляемого в замок ключа, дверь открылась и закрылась, последовал до боли знакомый цокот каблучков, и появилась она, Анастасия. Длинноногая, светленькая, слегка озабоченная сероглазая красавица. Была она в обтягивающем платье, подчеркивавшем изящность фигуры.
       – Ты бы, ложась на диван, хоть бы тапочки снял! – сказала она укоризненно.
       – Не могу, ноги мерзнут. Видимо, смерть близка.
       – И это все, на что ты способен? На идиотские шуточки? Клоун.
       – Это могут быть не шуточки, – возразил Иван.
       – Гроб зачем-то притащил. Ты мне опять самоубийством угрожаешь? – спросила она и, открыв крышку гроба и увидев черный костюм, добавила:
       – Да, клоун он и есть клоун.
       – Я не угрожаю, клоун не может угрожать. У него другое амплуа. Кроме того, тебя это не удержит.
       – Между прочим, в комнате уже пахнет алкоголиком.
       – Это не алкоголиком, а коньяком. Я еще не успел проспиртоваться, да и не успею, уж слишком близка смерть.
       – Ты бросай все-таки пить-то, – сказала Анастасия, беря вещи из шкафа и укладывая их в баул.
       – Пока не могу. Дело в том, что когда я не пью, я трезв.
       – И в чем тут смысл: «когда я не пью, я трезв»? Что тут умного? А впрочем – дошло. Оригинально для такой бездарности, как ты. Воруешь?
       – Скорее подворовываю. Однако и сам кое на что способен.
       – А откуда у тебя такой дорогой коньяк и такие дорогие сигареты? – глядя на столик, спросила она.
       – Не поверишь. Скажем, со мной заключили контракт и дали аванс. Но тот, с кем я заключил контракт, похоже, взялся не с тем иметь дело.
       – И много денег дали?
       – А если много, ты останешься?
       – Купить меня хочешь?
       – А ты продаешься?
       – Продаюсь. Любая любовь – это суета, любая любовь проходит. А деньги – это уже не суета, если это большие деньги. Деньги, если это большие деньги, – это несокрушимая стена, за которой можно укрыться от всех напастей. Деньги – это и щит, и меч, и свобода.
       – Говорят, что нет ничего святого, чего не смогли бы осквернить деньги. Они и тебя осквернили, Настя.
       – Ко мне это не относится, я никогда не была святой.
       – Да…. Ты никогда не была святой…. Но – странная вещь, мне иногда кажется, что именно за абсолютную бездуховность я тебя и люблю.
       – А ты духовен?
       – Я духовен.
       – Тогда почему пьешь?
       – Ницше сказал мне, что для того, чтобы написать острую сатиру, – а я склонен к этому, – нужно основательно испортить печень. Желчи больше надо, желчи.
       – А Ницше не сказал тебе, что при этом можно пропить последние мозги?
       – На сей счет безмолвствовал. Правда, говорила это мне одна, эта, как ее…. Все время здесь шастала туда сюда в шлепанцах на босу ногу. Ну эта, как ее…. От нее еще котлетами с чесноком пахло…
       – Это говорила я, твоя бывшая жена, шут ты гороховый!
       – Может быть, может быть, только я ей не поверил. Да я и Ницше не поверил бы, если бы от него котлетами с чесноком пахло.
       – И это ты находишь остроумным?
       – Нахожу, и даже не остроумным, а умным. Нет пророка, если от пророка пахнет котлетами с чесноком.
       – Тоже у кого-то украл?
       – Нет, я и сам кое на что способен. Иногда я умнее Ницше. Ницше, например, говорил, что культура – это тонкая яблочная кожура над раскаленным хаосом. Но дело в том, что у некоторых эта кожура не так уж тонка, а у некоторых нет никакого хаоса.
       – Ну, счастливо оставаться, пей дальше! – Анастасия закрыла баул и направилась к двери.
       – Подожди, – Иван подошел к письменному столу и вытащил из него деньги. – Здесь 10000 евро. Хочу, чтобы ты от него не зависела.
       – Ты это серьезно?
      Она поставила баул, подошла к Ивану и взяла деньги.
       – А сколько всего дали?
       – Сто тысяч.
       – Да, это уже деньги…. Не думала…. Это ж надо…
       – Видишь, в меня верят.
       – Это ж надо. Клянусь своим велосипедом, никогда бы не подумала… – сказала Анастасия и, кладя деньги в сумочку, добавила:
       – Если ты думаешь, что я бессовестная, раз ухожу, но, тем не менее, беру у тебя эти деньги, то у меня есть оправдание. Это – плата за мои страдания и нищету.
       – Про нищету – ты зря. Почти все простаки лишь кое-как перебиваются.
       – Я – не все. Я не хочу перебиваться. И то, что ты дал мне эти деньги, только доказывает, что ты никогда не будешь жить хорошо. Рыцари не живут хорошо.
       – То я клоун, то я рыцарь.
       – Скажу так: ты – рыцарь, но если поднять забрало, то окажется, что нос и щеки у тебя размалеваны. Вернее, наоборот. Сначала ты все же клоун.
       Она дошла до двери, но вдруг остановилась и, поставив баул на пол, спросила:
       – Поможешь мне перевезти назад мои вещи?
       – Как это назад? – Иван несколько опешил.
       – Я решила к тебе вернуться.
       – Когда решила, только что, что ли?
       – Только что.
      Иван молчал.
       – Ну, что ты молчишь?
       – Я боюсь, а вдруг завтра ты передумаешь?
       – Скажу тебе честно: клянусь своим велосипедом, кое-какие чувства у меня к тебе остались. Может быть, это жалость, может – привычка, не знаю. Кроме того, если за каждый роман ты будешь получать по сто тысяч евро, эти чувства смогут сохраняться всю жизнь.
       – Ты цинична до предела.
       – Я правдива до предела. Ну, так поможешь с вещами? Что ты опять молчишь?
       – Видишь ли… Я как будто связал себя некоторыми обязательствами… Я сегодня ночевал с другой женщиной…. Все бы ничего, но она меня любит…
       – Уж не та ли хромоножка?
       – Не говори так о ней.
       – Говорю как есть. Ну, давай, собирайся.
       – А что скажет твой Гриша?
       – Он на работе. И не важно, что он скажет. Я оставлю ему записку. Напишу, что я его недостойна.
       – Ты страшный человек, Настя.
       – Я знаю. И бесстрашный тоже. Давая, собирайся. Что ты телишься?
       – Нет, все-таки нет. Я не буду тебе помогать.
       – Хочешь, чтобы я одна поставила твою хромоножку перед фактом? Хорошо, раз ты такой чистоплюй. Ну – все. Жди.
      С уходом Насти Иван встал с дивана и нервно заходил по комнате.
       – Боже, боже! Как опрометчиво все получилось! Как же теперь?! – он открыл мини бар, достал из него бутылку коньяка, но, подумав, поставил ее на место со словами: – Я и вправду становлюсь алкоголиком. Но что делать, что делать?
      Послышался звонок, и Иван пошел открывать дверь.
       – Купила буряков, картошки, капусты и мяса! – с порога весело сказала Надежда и занесла на кухню пакеты с продуктами. – Будем борщ варить, как ты на это смотришь? Укроп еще купила, банку томатной пасты и еще кое-какую мелочь. У тебя в холодильнике – шаром покати. Хотя ты и невиноват. Ты – мужчина, мужчине это простительно. – Она посмотрела Ивану в лицо и насторожилась. – Что-то не так? У тебя такое лицо, словно ты…. В воду опущенный ты какой-то. Что случилось?
       – Ничего не случилось. Думаю над сюжетом романа.
       – Если с такими муками пишутся книги, то я писателям не завидую, – говорила она, вынимая из пакетов продукты.
       – Это не всегда так, – сказал Иван.
       – А где у тебя фартук? – она огляделась. – Ах, вот. За полотенцем спрятался. Ну – все, иди. А я буду священнодействовать. Такая кость – прелесть! Наваристый борщ будет!
      Иван вышел из кухни, снова открыл мини-бар, долго смотрел на такую красочную бутылку, но снова нашел себе силы противостоять искушению.
       – Скотина, ты скотина… – сказал он.
       – Что ты говоришь? – послышалось из кухни.
       – Да так…. Думаю… – громко сказал он и шепотом добавил – Скотина, ты скотина. Скотина и трус. Это твой окончательный портрет, и притом – маслом. Что же делать? А то: меньше пить надо!
      Он снова открыл мини-бар, достал бутылку, отвинтил крышечку и, пройдя в ванную, стал решительно выливать коньяк в раковину,
       – Дурак ты, Ницше, со своей печенью! – говорил он.
       – Что ты там опять сказал?
       – Я сказал, что жизнь – это акварель, попавшая под дождь, – сказал Иван.
       – А ведь как поэтично сказано! Молодец, ты настоящий писатель!
       – Черта с два настоящий! Это не я придумал, я пока не придумал ничего нового.
      Иван прошел в кухню и выбросил пустую бутылку в мусорное ведро. Надежда стояла у стола и нарезала мясо.
       – Но ведь, если не будешь в себя верить, то ничего и не получится, – сказала она. – Тренер всегда говорил нам, что, если будешь твердо верить, что попадешь в кольцо, ты обязательно попадешь в кольцо. Я – верила, и у меня получалось. Эх, если б не эта авария!
       – Я знаю, если бы не травма, ты бы жила теперь в Германии.
       – Да, мне предлагали, когда я ездила на юношеские соревнования. Но ведь в юности мы такие патриоты, пока не поймем, что родина так и норовит повернуться к тебе спиной.
       – На самом деле – жопой. Не стесняйся, Надя. Скажи: «жопой», так будет честнее.
       –Нет, так я не скажу.
       – Почему?
       – Не скажу – и все. Да, ты не голодный? Ведь ты, наверное, не завтракал, потому что и хлеб и яйца на месте, а больше у тебя ничего не было. Давай я яичницу пока приготовлю, перекусить?
       – Не надо, аппетита нет.
       – И все-таки ты какой-то в воду опущенный. Неужели из-за сюжета?
       – Нет, не из-за сюжета, – решился, наконец, Иван. – Приходила Анастасия, моя жена.
      Повисла тишина. Было слышно как, нагреваясь, шумит вода в кастрюле.
      Наконец Надежда повернулась к Ивану лицом.
       – Анастасия хочет вернуться к тебе? – спросила она.
       – Да, она хочет вернуться.
      Снова повисла тишина.
       – Что ж… – сказала Надежда. – Когда она придет?
       – С минуты на минуту. Тут близко.
      Надежда сняла фартук и повесила его на крючок.
       – Ты меня прости, но ты же все понимаешь? – сказал Иван.
      – Да, я все понимаю…
      Открылась входная дверь.
       – Заносите и ставьте здесь, – приказала Анастасия таксисту с чемоданами.
       – Надо бы добавить… – сказал тот.
       – Обойдетесь! – выпроваживая рукой водителя, сказала Анастасия. – Я и так вам сверх счетчика заплатила. Ну, Иван, – забирай вещи.
      Из кухни вышла Надежда.
       – Ты меня извини, Надя, – сказала Анастасия. – Тебя, кажется, Надей зовут? Я хочу сказать кое-что, чтобы не было недоразумений. Так вот, если Иван скажет мне сейчас, чтобы я ушла, я уйду. Решающее слово за ним.
       – Не мучьте его… – сказала Надежда. – Ему, наверное, так же плохо, как и мне.
 
      ГЛАВА 29
 
       – Да я сам своими собственными ушами слышал этот громовой божий голос! «Се есть дочь моя возлюбленная, ее слушай!» – восклицал Философ.
       – А может быть, это был не глас божий, а гром? – сомневался Заратуштра.
       – Гром среди ясного неба? Такого не бывает!
       – А то, что ты нам рассказываешь, бывает? – сомневался Художник.
       – Да я клянусь!
       – Это слуховые галлюцинации и больше ничего, – констатировал Художник.
       – Но ведь она услышала то же самое! Как у двух разных людей в одно и то же время могут быть одинаковые слуховые галлюцинации? – воскликнул Философ.
       – Но что-то никто, кроме вас двоих, этого не слышал, – усмехнулся Заратуштра. – Не потому, что я не верю в чудеса. А потому, что такое чудо невозможно. Таких безнравственных пророков не бывает. Да и никто, кроме вас, гласа этого не слышал.
       – Я слышал, – сказал Озабоченный. – Не все, правда, разобрал, потому что звуки как бы наслаивались, но «дочь моя возлюбленная» разобрал.
       – А громкоговоритель? Вы забыли? Над кухней висит громкоговоритель, вы забыли? – сомневался Художник. – Это по громкоговорителю что-то передавали, вот и все!
       – А нимб? У нее был нимб! – не сдавался Философ.
       – А вот это уж – совсем сказки! – засмеялся Заратуштра. – Если она, такая, его дочь, тогда и я, тем более, его сын. А впрочем, говорят, что все мы дети божьи.
       – Все мы дети божьи, но ее бог все же выделил. Следовательно, он имеет на нее какие-то планы, решил посвятить ее жизнь какой-то цели? – продолжал настаивать Философ.
       – Ты говоришь «какой-то», а я говорю «никакой», – сказал Художник. – Потому что от пророков никакого толку. И не пророки в этом виноваты, а люди, потому что порочны, даже самые лучшие люди, даже пророки в глубине души порочны. Но с другой стороны, если эти пороки не искоренили даже два миллиона лет человеческой эволюции, то, наверное, они нужны и важны точно так же, как и добродетели, точно также как добру, чтобы оно называлось добром, нужно зло. Потому я, поразмыслив, говорю: да здравствует порок!
      Дверь палаты резко распахнулась, и с перекошенным от злобы лицом, шаркаючи ворвалась врач-психиатр Маргарита Васильевна, крашенная в блондинку старуха. Следом зашла медсестра с журналом назначений и санитар Женя.
       – Где Петр Нирыба? – закричала психиатр старческим дребезжащим голоском.
       – Я, – отозвался Нирыба, откидывая одеяло.
       – Значит это ты делал эту мерзость Высокопоставленному? И как это называется?
       – Высокопоставленный сказал, что это называется «тибет»… – испуганно проблеял Нирыба.
       – И тебе даже не стыдно в этом признаваться, кретин!
       – Вы не должны называть меня кретином, вы – врач, – осмелился проблеять Петя.
       – Это ты понимаешь, а вот то, что сделал мерзость, не понимаешь?!
       – Это не мерзость, потому что Высокопоставленный сказал, что я его девушка…
       – Даже если бы ты был его девушкой, это все равно было бы мерзостью! Ну – ничего! Ты у меня попляшешь! Галоперидола ему с аминазином, а корректор не давать! Он у меня попляшет! В манипуляционную его!
       – Ну, соска, пошли лечиться? – сказал санитар Женя, выводя Нирыбу под руку.
       – Лечиться… – грустно произнес Философ, когда они ушли. – И это называется лечением? Не понимаю, почему ее все еще не увольняют? И как она вообще столько лет удерживается на этой должности? Ведь она же не лечит. Разве она лечит? Она – гробит людей!
       – Увы! Мы не имеем права голоса! – сказал Художник. – Хотя, с другой стороны, после всего, мне его не слишком жаль.
       – И по мне так ему, гомику, и надо! – сказал Озабоченный и добавил – И, кстати, это – порок. И теперь ты скажешь: «да здравствует порок!»? А? Художник? Что же ты молчишь?
       – Вполне возможно, что не всякий порок во благо. Но, с другой стороны, может быть, мы чего-то не понимаем? Может быть, гомосексуализм, как говорят по Би-би-си, да и у нас начали говорить, вовсе не порок? Может быть, Европе лучше знать? Они куда развитее. У них университеты, а у нас профтехсельхозучилища. У них заводы по производству электроники и роботов, а у нас свинарники да коровники. У них везде ровнехонький асфальт и тротуарная плитка, а у нас колдобины, а тротуарная плитка только в районах, где особняки сложноорганизованных. Гомосексуалисты же бывают очень вежливыми и приятными людьми, да и гениями. Чайковский, Элтон Джон, Оскар Уайльд. Да много их, сейчас не упомню.
       – Достоевский говорил, что нужно называть зло злом, а ты пытаешься зло оправдать! – зло заметил Озабоченный. – Асфальт далеко еще не критерий нравственности.
       – Не знаю, но внешняя приятность часто говорит о внутренней красоте…. А они внешне часто приятные, – держался прежнего Художник.
       – Вы меня простите, уважаемые, но это пустопорожний спор, – сказал Заратуштра. – Мерзавцами бывают все, и гомосексуалисты, и нормальные. Мерзавцами бывают даже внешне приятные люди. Неужели вам неизвестен главный закон социума?
       – А есть такой закон? – спросил Озабоченный.
       – Что-то не слышал ничего про главный закон социума, – заинтересовался Художник. – И о чем же он гласит?
       – Нет ничего невозможного, – сказал Заратуштра. – Нет, погодите, погодите… Раз нет ничего невозможного, то, может быть, Магдалена действительно…. Нет, это все же невозможно. Таких безнравственных пророков не бывает.
      Из коридора в палату донеслись крики:
       – Плохо мне, плохо! Ох, как мне плохо, Маргарита Васильевна! Я вам клянусь, я больше не буду делать «тибет»! Дайте корректор!
       – Да дайте ему, в самом деле, корректор! – послышался голос санитара. – Больно на него смотреть!
       – Ты меня учить вздумал? Лучше загони этого извращенца в палату!
       – Плохо мне, плохо! Если бы вы знали, как мне плохо! – запричитал Нирыба уже в палате.
       – Не ори! – оборвал его Озабоченный. – Сам виноват, соска гребаная.
       – Плохо мне, плохо, как мне плохо! – не переставал стонать Петя.
       – Слезами этому горю не поможешь, – сказал санитар. – Тебе дали галоперидол с аминазином. Аминазин – это снотворное. Поэтому единственное, что тебя спасет – это лечь и, несмотря на то что тебя подрывает бегать и кричать, постараться уснуть. Давай, раздевайся и ложись.
      Нирыба, постанывая, разделся и лег в постель.
       – Мама, мама, мамочка! Зачем ты так со мной, мамочка! – все еще причитал он.
       – Ты заткнешься или нет?! – вскрикнул Озабоченный. – Или мне самому тебя заткнуть?!
       – Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе вкололи то же самое! – повысил на него голос санитар.
       – Верно! – сказал Философ. – Знаешь ли ты, что галоперидол гестаповцы использовали вместо физической пытки? Теперь ты понимаешь, какие это муки?
       – Да плевал я на его муки! – воскликнул Озабоченный.
       – Значит, и ты гестаповец! – вскрикнул Философ.
       – Лучше быть гестаповцем, чем уродом, – парировал Озабоченный.
       – Я думал, что ты только внешне урод, – сказал Философ, – но, оказывается, ты и внутри себя тоже урод. Ты думаешь только о себе.
       – Да все думают только о себе и только притворяются, что думают и о других тоже, чтобы извлечь какую-нибудь выгоду.
       – Удивительно! – воскликнул Философ. – Как ты можешь! Ты, совсем недавно разглагольствовавший про совесть и честь!
       – Мама, мамочка! Зачем ты со мной так!
 

 

Главв 30-31


Оставить комментарий (0)








У глупого тотчас же выкажется гнев его, а благоразумный скрывает оскорбление. Прит. 12, 16.
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua