На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 16 октября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 26-27


 

ГЛАВА 26
 
      В комнате, освещаемой только ночником, был полумрак. Иван лежал на диване, рядом с ним на столике стояли початая бутылка коньяка, стакан, блюдечко с нарезанным лимоном, пепельница, полная окурков, и лежала пачка дорогих сигарет. Из динамиков звучала «Анастасия» Юрия Антонова. Иван слушал эту музыку и одновременно смотрел на изображение Герды на экране смартфона. Послышался звук вставляемого в замок ключа, и через мгновение на пороге появились Лекрыс и Надежда. Иван выключил музыку.
       – Передумал? – с порога спросил Лекрыс.
       – Где цианид? – спросила Надежда.
       – Ох, Наденька! Ты так неожиданно! Ты садись, садись! – засуетился Иван. – Рад тебя видеть.
       – Где цианистый калий? – повторила Надежда.
      Иван посмотрел на Лекрыса.
       – Ты все рассказал? – спросил он.
      Тот кивнул.
       – Выбросил, – сказал Иван, глядя на Надежду.
       – Правда? – спросила Надежда.
       – Тебя бы я никогда не стал обманывать.
       – И чего же ты передумал? – спросил Лекрыс.
       – Просто передумал и все, – сказал Иван.
       – Это почему же? – спросил Лекрыс.
       – Отстаньте от него, пожалуйста! – попросила Надежда. – Вы же видите, что ему все еще тяжело.
       – Я хочу узнать, почему он передумал! – настаивал Лекрыс.
       – Лекрыс, шел бы ты со своими вопросами подальше, а?
       – Вы слишком нетактично себя ведете! – сказала Надежда. – Уйдите лучше.
       – И оставь ключи.
       – Значит, когда-Лекрыс был нужен, так заходи, дорогой, а как не нужен, то пошел вон?!
       – Не слушай его, Иван. Он много ночей не спал, поэтому так нетактичен.
       – Я ухожу, но я чувствую, что ты, клянусь своим велосипедом, кое-что от нас скрываешь. И я даже знаю, что из себя представляет это кое-что, вернее кое-кто. Не верьте ему, Наденька! Он может использовать вашу к нему любовь!
       – Все остыло, – сказала Надежда. – Но вам лучше уйти, Лекрыс.
       – Я вижу, что вы оба на меня ополчились. Ну, тогда ладно. Пойду. Но вы не верьте ему, Наденька! Не верьте!
      После того как Лекрыс захлопнул входную дверь, Иван снова налил себе в стакан коньяку.
       – Это обязательно? – спросила Надежда, когда он потянулся за лимоном.
       – Это лекарство. Ты будешь?
      Надежда отрицательно покачала головой.
       – Ну – за одиночество! – сказал Иван и выпил коньяк.
       – Это плохой тост, – сказала Надежда. – Это все равно, что произнести тост за все плохое.
       – Да, мне плохо. Но, может быть, это-то и хорошо? Ведь самое важное происходит с человеком и больше всего человек очеловечивается, когда он один. Только так человек становится лучше.
       – Или хуже, – заметила Надежда.
       – Ты так думаешь?
       – Я думаю, что на свете немало как одиноких подлецов, так и не одиноких. 
       – Пожалуй, ты права. Это я, наверное, увлекся. Все бывает, абсолютно все. Ты смотришь на гроб? Красивый, да? Это я не для себя выбирал, для людей. Если бы я сам себя мог похоронить, я бы выбрал гроб из некрашеных досок, погрубее что-нибудь бы выбрал, понекрасивее, потому что пытаюсь приучить себя не зависеть от красивых вещей. Глубоко заблуждался Жан-Жак Руссо, утверждая, что зависимость от вещей не имеет никакого нравственного характера и не порождает порока. Порождает, еще как порождает. Красивые вещи, они же как наркотик, к ним сразу привыкаешь, и хочется еще и еще. Потом без очередной дозы красоты ломка начинается. Тогда люди идут ради красоты даже на убийство. Не может человек, зависимый от красивых вещей, быть высоконравственным. Ты сама посуди, кто у нас в стране самые большие любители красоты? Хитропупые. Красота, если и допустима, то должна быть уродливой. Так сказать, красивая уродливость или уродливая красота. Например, голубое небо, под ним колосящееся пшеничное поле, а посредине что-либо гниющее или мертвое. Вот какой должна быть красота. А красота, если она не воспитывает, если не напоминает о смерти, это как лакированная поверхность стола, без самого стола. Она никчемно-поверхностная вещь. Пустышка. Она уже никуда не годится, как и красивая женщина, не отягощенная мыслью, не годится для продолжения рода. Она родит тебе таких же не отягощенных мыслью детей. Но вот беда, красота коварна, и просто удивительно, как умеет обмануть человека. Поэтому, когда смотришь на такую женщину, все равно кажется, что годится для продолжения рода. Но это поправимо. Это можно запретить. Надо издать соответствующий закон, запрещающий таким женщинам выходить на улицу без противогаза. Нет, Наденька, я понимаю, что это бред, но разве в этом бреду нет резона? Разве он не заставляет задуматься? Разве не правдивее будет изображать красивую женщину с каким-нибудь уродством, например безногую и рядом ее ампутированные ноги. А потом можно будет изобразить ее с пришитыми толстыми белыми нитками ногами. Толстыми белыми нитками. Почему белыми? Любая красота шита белыми нитками, потому что человек смертен и подвержен несчастьям. Так что лучше к красоте не привыкать. И к миру тоже лучше не привыкать. И мир каждого человека тоже шит белыми нитками. И не прав был тот, кто сказал, что тебе повезло, если ты родился. Все как раз наоборот: тебе крупно не повезло, если ты родился
      Иван снова налил себе коньяку.
       – Ты говоришь, что надо всегда помнить о смерти, – сказала Надежда. – Может быть. Но не лучше ли вместо твоих ужасов придумать что-нибудь другое, мягче напоминающее о нашей бренности? Можно просто поставить в вазу букет из опавшей листвы.
       – Падаль на столе? Да, это ты хорошо придумала.
       – Но разве тебя самого не тянет к прекрасному?
       – Тянет, но я борюсь. «Борись!» – говорят во мне мои высшие инстинкты. Инстинкты сверхчеловеков. Не гитлеровских, конечно, с их мушиною легкостью бытия, настоящих сверхчеловеков, аскетов. Потому что только тот сверхчеловек, кто довольствуется самым малым. Такие люди, говорили древние греки, ближе всего к богам. Но слаб я еще, слаб. Вот купил себе не так давно новый письменный стол. А чем плох был старый, поцарапанный, с облупившимся лаком? Чем он хуже исполнял свою функцию? Ничем. А я все-таки купил. Поцарапать его, что ли? Нацарапать «здесь был Ваня». Чтобы каждый, кто зашел бы в эту комнату и сел за этот стол, сразу же понимал, что тут живет сверхчеловек.
       – Ты все это говоришь всерьез?
       – Эх! – воскликнул Иван. – Конечно, не совсем всерьез. Но ведь, если вдуматься, то это очень серьезные вещи. Красив, духовно конечно, должен быть человек, а не вещь. Вещь должна быть функциональной, только функциональной, потому что существует заговор красивых вещей против свободного человека. Заговор с целью влюбить его в красивые вещи, а потом забрать у него жизнь. Я имею в виду, забрать полноценную, заполненную человечностью жизнь, а оставить другую, поверхностную, заполненную красотой. Не до доброты человеку, когда он гонится за красотой. Но я кое-какие меры против этого заговора вещей предпринимаю. Например, видишь эту грубую дощатую кадку, а в ней кактус? Это мой вечно небритый друг Вася. Эй, Василий! Мы о тебе говорим. Слышишь? Симпатичный, правда? Так вот, это закон отрицания, по которому я живу. Эта уродливая кадка отрицает этого симпатягу Васю. Если подумать, то как жалок, как глупо суетлив человек, обставляющий квартиру новой мебелью! Нет, в квартире должно быть как в келье монаха, пусто для прихотей тела и просторно для творчества духа. Или, если угодно, такое сравнение: как в квартире гармониста, живущего по принципу: все пропью – гармонь оставлю:
 
      Гармонь не вещь, а продолженье
      Моей мятущейся души!
 
      Я понимаю, что все это несколько сумбурно, что тут, так сказать, больше чувств, чем головы, но из этого можно сотворить очень стройную теорию, – сказал Иван и снова выпил.
       – Ты бы лучше не пил, – заметила Надежда.
       – Но ведь я по-прежнему трезв?
       – Ты не очень трезв, Ваня.
       – Но я же трезво рассуждаю, сумбурно, но трезво.
       – Просто ты над этим, видимо, много думал.
       – И тебе мои думы близки?
       – Во всяком случае, я тебя понимаю. Красота – это еще далеко не все. Не прав был Достоевский. Красота мир не спасает.
       – Более того, красота – это мать всех преступлений, какие только есть в этом мире. Но не будем о красоте, не будем о печальном. А будем вот о чем. Раз уж я пьян, то мне сам бог велел говорить откровенно. После того, как Настя от меня ушла, я много думал о тебе. Вспоминал ту осень, тот листопад. Счастливое было время, когда я, не знаю как ты, но я не знал, что листопад и падаль – слова однокоренные.
       – Не говори так.
       – Счастливое было время, – продолжал Иван.
       – А как же твоя Настя? Разве ты с ней не был счастлив?
       – Будь проклят час, когда я ее встретил! Постой, Наденька, постой! У меня, кажется, стихи получаются!
      Иван вскочил с дивана, бросился к столу и, найдя авторучку и лист бумаги, принялся что-то лихорадочно писать. Написав, он воздел глаза в потолок и со сложенными как в молитве ладонями, проговорил:
       – Благодарю тебя, господи, если ты есть, за то, что по ночам в тиши я пишу стиши! Ты ведь знаешь, я всегда мечтал писать стиши! Это великое отдохновение! Это добро в чистом виде! Вот как зло уже тысячи лет не перестает обращаться в добро! Я тебе сейчас прочту, Наденька:
 
      Будь проклят час, когда я встретил вас, 
      Когда поддался злой игре воображенья.
      И, никогда не знавший пораженья,
      Я признаю его сейчас.
 
      Ну, как тебе?
       – По-моему, очень хорошие стихи. Более того, если бы ты сказал мне, что их написал, например, Пушкин, я бы поверила.
       – Только этого не надо. Быть знаменитым некрасиво. Не надо: «Это написал великий Иван Шевченко, и он здесь этот великий гений, среди нас. Похлопаем же ему, товарищи и назовем его именем галактику». Нет, этого не надо. Простительно только ребенку или юноше желать славы. Но взрослому человеку желать славы неприлично, это говорит о незрелости. Я долго думал над этим и понял: чем ниже человек на социальной лестнице – тем он менее честолюбив. Поэтому, если кому и надо ставить памятники, так это, например, воспитательнице в детском саду, потому что ее питает доброта, а гения – тщеславие. И памятники таким простым людям, людям без тщеславия, должны быть по всему миру, и должны быть даже выше памятника Христу в Рио-де-Жанейро. Все. Я, кажется, выдохся. Ну и слава богу, наверное, думаешь ты, да?
       – Я так не думаю, твоя речь была и от сердца, и не без мудрости. Только ты не справедлив к себе. Нет человека без некоторой толики тщеславия. Даже твоя добрая воспитательница в детском саду ее не лишена. И, может быть, даже несчастный бомж, умирающий где-нибудь под забором, шепчет пересохшими губами: «Назовите моим именем галактику».
      Надежда посмотрела на часы.
       – Уже слишком поздно, – сказала она. – Я пойду. С тобой, я вижу, все в порядке.
       – Останься…
 
      ГЛАВА 27
 
      Утро выдалось солнечным, ясным. Одним из тех счастливых утр, когда солнце совсем не скрывается за облаками и, если вы счастливы, такое солнце вносит свою дополнительную лепту в ощущение вашего счастья.
      Со всех сторон от корпусов психиатрической больницы по направлению к больничной кухне группами стекались психически больные люди с кастрюлями и кастрюльками, с бидонами и бидончиками.
      Может быть, где-нибудь в Лондоне, где, по слухам, счастье есть, психически больные и выглядят счастливыми, но данные люди счастливыми не выглядели. Но Магдалена Шевченко на фоне своих товарок, по большей части унылых и бедно, или неряшливо, или безвкусно одетых, выглядела так, что автор уже который раз восклицает: как несправедлив бог! Почему одним все, а другим ничего?! Правда, утонченный наблюдатель отметил бы, что у Магдаленки и помада чересчур яркая, и глаза слишком густо подведены, и юбка слишком коротка, что, в общем, эта хваленая Магдалена Шевченко ни дать – ни взять – вылитая шлюха. Но кто спорит? Разве не говорили то же самое герои этого романа в одной из предыдущих глав? Но, с другой стороны, знающие люди говорят, что священный долг автора – любить своих героев, и автор будет свято исполнять этот священный долг. Да и без этого долга я, не знаю как вы, но я люблю Магдаленку. Я люблю даже Ивана. А ведь тебе, читатель, наверняка  не по нраву этот моральный урод, такой же, впрочем, как и автор этих строк, поскольку, как и все эгоисты писатели, игнорирует завет Канта, гласящий, что «всякая личность – самоцель и ни в коем случае не должна рассматриваться как средство для осуществления каких бы то ни было задач, хотя бы это были задачи всеобщего блага».
      Сначала к кухне подтянулась группа, в которой были и наши хорошие знакомые: Философ и Озабоченный.
       – И как же мне к ней подойти? – спрашивал Озабоченный, ставя на асфальт кастрюлю для котлет и становясь в длинную очередь. – Нельзя же ни с того ни с сего сказать: пошли за котельную?
       – Не знаю, не знаю. Думай сам… – сказал Философ.
       – Боюсь, что откажет, что бы я ни сказал. Не вышел я ни мордой, ни ростом, ничем не вышел. Да еще этот горб…
       – Не знаю, не знаю. Думай сам… – повторил Философ и, вглядываясь вдаль, добавил:
       – А вот и она, Магдаленка. Вон там, видишь? Впереди с бидончиком идет? Правда, красавица?
       – Красавица-то красавица, вот только боюсь, что не по Сеньке шапка… – и Озабоченный уныло вздохнул.
      Скоро Магдалена к ним приблизилась, поставила свой алюминиевый бидончик на асфальт и, обмахиваясь бумажным самолетиком, точно веером, стала цепко вглядываться в еще одну группу мужчин, приближающихся с различными емкостями. Видимо, не найдя ничего достойного, она перестала всматриваться и закурила. Ни Философа, ни Озабоченного она своим вниманием так и не удостоила.
       – Магдалена! – сказал Философ. – Ты меня прости за тот случай, пожалуйста.
      Магдалена демонстративно отвернулась.
       – Я знаю, я тебя обидел и даже унизил, но это только потому, что я испугался, и потому, что ты Магдалена была для меня, как я сейчас чувствую, таким дорогим и неожиданным подарком, что я просто не смог поверить, – врал обычно честный философ.– Ты прости меня, Магдалена…-
       – Вы его простите, – проблеял всегда куда более смелый Озабоченный.
       – Вот, познакомься с моим другом, Магдалена.
       – Я и с тобой-то, типа, незнакома, – сказала Магдалена.
       – Ну так давай познакомимся. Я – Олег, но меня Философом все зовут, а этого парня – Озабоченный.
       – И чем он, типа, озабоченный? – усмехнулась Магдалена.
       – Не знаю, – врал Философ. – Может, состоянием окружающей среды.
       – Так он, типа, зеленый?
       – Может, и зеленый. Пойдешь с ним?
      Магдалена скользнула брезгливым взглядом по лицу и горбу Озабоченного и сказала:
       – С тобой пойду, раз так. А он еще зеленый.
      Философ, глядя на Озабоченного, развел руками. «Ничего не поделаешь» – говорил этот жест.
      За зданием котельной, примыкавшей к зданию кухни, среди кустов обнаружился расстеленный кусок старого коричневого линолеума.
       – Ложись! – приказала Магдалена.
       – Как-то, извини, у тебя все быстро. А поговорить? – садясь на линолеум, сказал Философ. – Без разговора у меня может не получиться.
       – А время? Типа у нас есть время на всякие разговоры, когда очередь идет.
       – Нет, ты не понимаешь…
       – Разве я совсем дура?
       – Нет, ты не дура, но этого ты не понимаешь. 
       – Нет, ты все-таки считаешь меня дурой, – присаживаясь рядом, сказала Магдалена. – Прекрасно я понимаю, что есть, типа, грубые души, а есть, типа, тонкие. Ты – тонкая душа, я – грубая.
       – Так ты меня прощаешь?
       – Да ведь тебя не за что прощать, раз так. Раз ты хотел поговорить – давай, типа, поговорим. Только о чем? Впрочем, я, кажется, знаю. Ты, типа, должен прочитать мне какие-нибудь стишки, а потом мы должны их с тобой, типа, обсудить. Так, кажется? Так у вас, интеллигентов, принято? Ну что ж, давай, бухти мне: «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик». Давай подискутируем, где здесь добро, а где зло.
       – Пожалуйста, не злись.
       – Да не злюсь я! – Магдалена махнула рукой. – И в природе часто самец вначале только, типа, ухаживает за самкой, так что я не злюсь, не злюсь. Не злюсь я, потому что не ты не такой, как следует. Это я не такая, как следует. Ну да ладно, раз ты такой как следует, то и я с тобой буду, типа, такой же.
      Оба сидели молча, обхватив руками колени, и оба вздрогнули, когда вдруг среди ясного неба грянул гром, и громовой же голос с неба произнес:
       – Се есть дочь моя возлюбленная, ее слушай!
       – Опять голоса! Опять эти чертовы голоса! – вскричала Магдалена.
       – Удивительно, но я тоже слышал голос! – вскрикнул Философ.
       – Что голос тебе сказал?
       – Он сказал мне, что се есть дочь моя возлюбленная, ее слушай! И так четко сказал! А ведь обычно эти голоса какую-то бессмыслицу талдычат!
       – Мне голос сказал то же самое! Удивительно!
       – Ой, что это? Что это у тебя над головой?
       – А что?
       – У тебя нимб над головой!
       – Ты шутишь?
       – Нет, не шучу! В самом деле, в самом деле! О Боже! Ты, наконец, позволил мне открыть твоих святых! – вскричал Философ.
       – Только, пожалуйста, не так громко! – Магдалена хотела прикрыть уши, но пальцы рук коснулись чего-то мягкого и горячего, и, когда она сняла с головы это мягкое и горячее, оно действительно оказалось переливающимся всеми цветами радуги нимбом.
       – Так это что же? – недоумевала она, глядя на нимб, который уже начал медленно испаряться и уноситься в небо радужным паром. – Получается, что теперь нельзя?
       – Чего нельзя?
       – Ничего нельзя.
 

 

Главы 28-29

 


Оставить комментарий (0)








Проблемы никогда нельзя разрешить с тем же образом мыслей, который их породил. (Альберт Эйнштейн)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua