На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 16 октября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 23-25


 

 ГЛАВА 23
 
      Ресторан «Украинский» оказался далеко не шикарным, но и назвать его забегаловкой тоже было нельзя. Белые креслица из пластика были украшены национальным рисунком, столы были покрыты белыми скатертями тоже с национальным узором по краям, а официанты были одеты в вышиванки. На национальный колорит претендовали и белые занавески с национальной вышивкой, развешанные на окнах на такой же манер, на какой когда-то развешивали похожие занавески в селах на окнах. Музыканты на сцене тоже играли что-то по мотивам украинских народных песен.
       – Какой вам нравится столик, Герда? – спросил Игорь.
       – Давайте за тот, что в самом дальнем углу. В уголке всегда уютнее, – предложила Герда.
       – Пойдемте, раз так, – сказал Игорь.
      Все устроились за столиком, и вскоре подошел официант и подал меню.
       – Тут много непонятных блюд, поэтому я предлагаю выбрать что-нибудь знакомое, традиционное, – сказал Игорь, рассматривая меню.
       – А что там традиционное? – спросил Сергей.
       – Ну…. Грибы с картофелем в горшочках, холодец, окрошка, котлеты по-киевски с рисовым гарниром, украинский салат.
       – А с чем у вас украинский салат, с мясом? – спросил Иван.
       – Да то же самое, что и оливье, с колбасой, – сказал официант. – Переименовали назло Московии.
       – Ну, говорите, кто чего хочет? – предложил Игорь.
       – Мне только котлеты по-киевски с рисовым гарниром, – сказала Герда. – Я поужинала дома.
       – А мне только грибы в горшочках, – сказал Иван. – Я тоже поужинал.
       – Возьми хотя бы котлеты по-киевски, ты же их всегда любил? – сказал Игорь.
       – Разлюбил. Я теперь не ем мяса. Я видел, как этих бедных коров убивают, и с тех пор как отрезало. Не хочу финансировать убийства, – сказал Иван.
       – Животные для того и предназначены, чтобы люди их хавали. Разве не так? – спросил Сергей.
       – Не так, – сказала Герда. – Потому что человек вполне может обойтись растительной пищей. Индийцы, например, не едят мяса.
       – Но ты-то ешь? – спросил Сергей.
       – Грешна, – сказала Герда.
       – Да ну вас, интеллигентов! – сказал Сергей и обернулся к официанту. – Мне котлеты по-киевски, оливье и грибы в горшочке.
       – Хорошо. А я возьму грибы в горшочке и украинский салат, – сказал Игорь.
       – И вазу с водой принесите для цветов, – сказала Герда.
       – А пить что будете? – спросил официант.
       – Шампанское и две бутылки горилки с перцем, – Игорь обвел всех глазами. – Никто не против?
       – Никто не против, – за всех ответил Сергей.
      Официант удалился.
       – Вы извините, что я не настаиваю, чтобы вы заказали побольше, но тут все так подорожало, что я боюсь, не хватит денег, – сказал Игорь.
       – Я за все заплачу, – сказал Иван.
       – Ну – нет! – воспротивился Игорь. – Я вас пригласил, а ты платить будешь? Куда это годится!
       – Плати, – согласился Иван. – Только кто будет пить горилку? Я, например, ее не пью, Герда – тоже.
       – А я пью, – сказал Игорь.
       – Я тоже, – сказал Сергей.
       – Все равно, две бутылки – это много.
       – Да брось ты свои интеллигентские штучки! – недовольно морщась, сказал Сергей. – Тоже мне, интеллигент! Две бутылки ему много! Вечер-то долгий!
      Иван посмотрел Сергею в лицо. Глазки у него уже перестали быть пытливыми, а стали, пожалуй, наглыми.
      Официант прикатил на тележке вазу с водой и спиртное: шампанское и две горилки с перцем.
       – Шампанское сейчас открыть? – спросил он.
       – Валяй, – бросил Сергей небрежно.
      Официант открыл шампанское, разлил его по фужерам и удалился.
       – Ну? Кто скажет тост? – спросил Сергей. – Я лично предлагаю выпить за волю. Уж очень я люблю это сладкое слово: «воля»!
       – А, может быть, лучше выпьем за свободу? – предложила Герда, размещая цветы в вазе. – Слово «воля» уж больно отдает вседозволенностью, а человек, чтобы оставаться человеком, должен себя ограничивать.
       – Ну, за свободу – так за свободу, – согласился Сергей.
      Все подняли фужеры и чокнулись. Игорь с Сергеем осушили фужеры до дна, Иван отпил половину, а Герда только пригубила.
       – До дна, до дна, все пьем до дна! – воскликнул Сергей.
       – Я выпью, если вы настаиваете, но это будет единственный фужер, – сказала Герда.
       – Я тоже только фужер. Мне писать завтра надо, – сказал Иван.
       – Все пишешь? – спросил Игорь.
       – Все пишу. 
       – А что ты пишешь? – спросил Сергей.
       – В данное время роман.
       – Так ты писатель? – удивленно вскинул брови Сергей.
       – Писатель.
       – Знал я одного жида писателя. Только он старый уже был. Нам на зоне всё рассказы сочинял. Прям сразу, на ходу сочинял. Уважаю. Потом, может, я о нем расскажу. Сейчас мне в одно место надо. Я пива выпил.
      Когда Сергей отошел, Иван сказал:
       – Не доверяю я твоему Сергею. Не знаю почему, но не доверяю.
       – Я тоже ему не доверяю, мне кажется, что он какой-то нагловатый, – сказала Герда.
      Официант подкатил на тележке заказанное и стал расставлять тарелки по столу.
       – О, принесли! – воскликнул подоспевший Сергей и сел за столик. – Тогда давайте выпьем чего-то покрепче! И ты, писатель, выпьешь! Ничего, ничего. Не попишешь один день, не страшно. И ты, Герда, выпей! Горилка с перцем – это не водка. Пьется легко.
       – Если я и выпью, то только полрюмочки, – сказала Герда.
       – Ну, хоть полрюмочки!
      Все выпили, и Герда, поставив свою рюмку, сказала:
       – А она ведь не противная, как мне думалось. Она просто острая.
       – А что я говорил?! – самодовольно заулыбался Сергей.
      Пока они ели, ресторан понемногу заполнялся.
       – А теперь еще по одной, – сказал почти приказным тоном Сергей и разлил горилку по рюмкам.
       – Ладно, – сказал Иван. – От тебя не отвяжешься.
       – Герда, ты хоть эту рюмку допей! Не порть праздник! – настаивал Сергей.
       – Нет, больше – ни-ни. Даже не уговаривай.
       –Я предлагаю тост за победу, – предложил Игорь, поднимая рюмку.
       – Ну, это пустопорожний тост, я за это пить не буду, – сказал Сергей.
       – Согласен, что пустопорожний, – сказал Игорь. – Россия их поддерживает, террористов. Поэтому и не видно конца.
       – Да какие они, бля, террористы? – возразил Сергей. – Сепаратисты – это да, но никак не террористы. Поэтому эта война должна называться не АТО, то есть антитеррористическая операция, а АСО, то есть антисепаратистская операция. 
       – Да и мы их не называли террористами. Называли сепарами, – сказал Игорь.
       – Почему же ты их назвал сейчас террористами?
       – Ну – не знаю. По телевизору их называют террористами.
       – А ты, бля, поменьше телевизору верь и побольше думай своей головой. Ну да хрен с ней, с этой политической хитрожопией. Давайте лучше выпьем за то, чтобы все хитрожопые провалились в тартарары! – предложил Сергей.
       – А вот это – хороший тост, – заметил Иван.
       – Мысленно присоединяюсь, – сказала Герда и спросила, обращаясь к Игорю: – А снайперы у вас были?
       – А как же. Конечно, – сказал Игорь.
       – А ты можешь снайперскую винтовку достать?
       – Герда! – сказал Иван. – Ты снова за свое?
       – Я только спрашиваю. Так можешь?
       – Я – нет, я не делец. Но кое-кого по этой части знаю. А зачем тебе?
       – Буду охотится на кабанов. Говорят, восточнее Саратова их развелось видимо-невидимо!
       – А ты знаешь, как это опасно? – спросил Игорь.
       – Жить тоже опасно. Можно умереть, – сказала Герда.
      Вдруг заиграли и запели «Анастасию». У сцены появились танцующие пары, и в одной из женщин Иван узнал Анастасию. Она танцевала, обняв уже немолодого, седоватого мужчину и что-то весело шептала ему на ухо, положив голову на плечо. От увиденного уже отступившая было тоска снова сдавила сердце.
       – Что с тобой, Иван? – озабоченно спросила Герда. – С чего ты так помрачнел?
       – Ничего страшного, задумался просто… – соврал Иван. – Мне просто надо выйти и все.
       – А-а-а… поняла…. Из-за песни…
      Она посмотрела в сторону сцены и тоже узнала танцующую Анастасию.
       – Мне надо выйти, – сказал Иван. – Иначе…. Иначе я кого-то убью…
      Иван встал и быстрым шагом направился в туалет.
       – Что это с ним? Кого это он убивать собрался? – спросил Игорь.
       – Захочет – сам скажет, – ответила Герда.
      В туалете Иван закрылся в кабинке, опустил крышку унитаза, сел на нее и, схватившись за голову, зашептал:
       – Она мне не нужна, она приносит только горе. Она мне не нужна, она приносит только горе. Она мне не нужна, она приносит только горе…
      Затем он стал больно бить себя по щекам, приговаривая:
       – Возьми себя в руки, слюнтяй! Возьми же себя в руки, тряпка…
     Он встал, глубоко вздохнул, выдохнул и вышел из кабинки.
      Когда Иван вернулся за столик, его ждал сюрприз. На сцене на стуле перед микрофоном сидел Сергей, и в руках у него была гитара.
       – Дамы и господа, леди и джентльмены! – говорил он в микрофон. – Песня, которую я спою, называется…. Нет, я не знаю, как она называется, но это Владимир Семенович Высоцкий, а потому это замечательная песня. Песня, достойная вас, дорогие дамы и господа! А посвящаю я ее замечательной… нет, не то слово. Необыкновенной девушке, которую зовут Герда. Спортсменке, комсомолке и просто красавице!
      Он запел и заиграл.
 
      «Здесь лапы у елей дрожат на весу,
       Здесь птицы щебечут тревожно – 
      Живешь в заколдованном диком лесу,
      Откуда уйти невозможно.
 
      Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,
      Пусть дождем опадают сирени, – 
      Все равно я отсюда тебя заберу
      Во дворец, где играют свирели!
 
      Твой мир колдунами на тысячи лет
      Укрыт от меня и от света, – 
      И думаешь ты, что прекраснее нет,
      Чем лес заколдованный этот.
 
      Пусть на листьях не будет росы поутру,
      Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, – 
      Все равно я отсюда тебя заберу
      В светлый терем с балконом на море!
 
      В какой день недели, в котором часу
      Ты выйдешь ко мне осторожно,
      Когда я тебя на руках унесу,
      Туда, где найти невозможно?
 
      Украду, если кража тебе по душе, – 
      Зря ли я столько сил разбазарил?!
      Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
      Если терем с дворцом кто-то занял!»
 
      Он закончил петь и начал кланяться, принимая аплодисменты.
       – Он, по-моему, нехороший человек, но поет замечательно, не думала…. – сказала Герда на ухо Ивану.
       – А ведь здорово, Серый! Ты, клянусь своим велосипедом, всех покорил! – сказал Игорь, когда Сергей вернулся.
       – И тебя я покорил, а, Герда?
       – Тебе бы певцом быть, правда, Ваня? Ну, Ваня! Брось горевать! Как мне хочется, чтобы ты бросил горевать! – сказала Герда.
       – Сейчас брошу, – сказал Иван, налил себе целый фужер горилки и выпил.
       – Это тот, кто не пьет горилку! – заметил Сергей.
       – От него недавно жена ушла, и она здесь, с другим мужчиной, понятно? – сказала Герда.
       – Немножко понятно. Но чтобы так из-за этого горевать? Нет, непонятно. По мне – плюнь и разотри.
       – В самом деле, Иван, – сказал Игорь. – Ты с Гердой пришел, она твоя девушка, насколько я понимаю, и вдруг ты в ее присутствии плачешься из-за другой женщины. Ведь Герде может быть обидно. Разве тебе, Герда, не обидно? 
       – Обидно, но я Ивана очень хорошо понимаю.
       – Прости, Герда, – сказал Иван. – Я – подлец. И справедливо будет, если ты меня бросишь.
       – Нет, не будет справедливо. Когда я с тобой познакомилась, я знала, что твое сердце не свободно, знала, в какой ты вязнешь трясине, знала, на что шла. Кроме того, ты не гусь, Ваня, далеко не гусь.
       – А при чем тут гусь? – спросил Сергей.
       – Кто-то сказал, что любить писателя, а потом встретить его, это все равно, что любить гусиную печенку и потом встретить гуся. Но ты не гусь, Ваня. Далеко не гусь.
       – А я гусь? – с хитринкой в глазах спросил Сергей.
       – Ты то гусь, то не гусь. Ты можешь то разочаровывать, то очаровывать.
      Подошел официант с блокнотом и ручкой. 
       – Пожалуйте расплатиться, – сказал он, глядя в блокнот. – С вас 250 евро.
Игорь полез в карман пиджака, достал бумажник, раскрыл его и замер.
       – Черт! – воскликнул он. – В нем нет денег!
       – Ничего, я заплачу, – сказал Иван и достал бумажник, который оказался распухшим от банкнот.
       – А ты, оказывается, богатенький Буратино! – воскликнул Сергей, глядя на деньги. – Уважаю!
      Иван расплатился с официантом и встал.
       – Куда ты? – остановил его Сергей. – Мы же, бля, шампанское не допили!
       – Да. Давайте допьем,– сказал Игорь. – Не пропадать же добру. Ты будешь, Иван?
       – Нет, не буду.
       – А ты сноб, – сказал Сергей, разливая шампанское. – Ну снобствуй, бля, снобствуй, а мы, бля, выпьем. Лучше, быть жлобами, чем снобами. Дешевле обойдется.
      Герда достала из сумочки кулек для цветов, уложила в него розы и, увидев, что мужчины прикончили шампанское, взяла из сумочки смартфон и сказала:
       – А теперь, ребята, давайте ваши адреса и телефоны. Возможно, я заявлюсь к вам в гости. А ты, Ваня, прости, но не звони мне пока.
       – Как долго? – спросил Иван.
       – Это от тебя зависит. Только от тебя…. Не думай, что я не хочу тебя видеть, я тебя не бросаю. Все зависит только от тебя.
 
ГЛАВА 24
 
      Герда еще спала, когда раздался телефонный звонок. Полусонная, она взяла трубку, сказала «алло» и услышала:
       – Это Максим говорит.
      Спросонья она не сразу узнала голос и спросила:
       – Какой Максим?
       – Максим Загурский.
       – Ах, Максик! Привет! Извини, не узнала спросонья. Как поживаешь?
       – Я-то ничего, а вот ты… – он замолчал.
       – Что ты замолчал?
       – Потому, что это не телефонный разговор. Надо встретиться. Дело серьезное. Сейчас 9:15. Ты постарайся в 10:15 прийти в кафе «Грот», в сам грот. Знаешь, где это? Мы там однажды с тобой были.
       – Помню. Это на улице Самых Счастливых Людей.
       – Верно. И постарайся не опаздывать.
 
      Кафе «Грот» на первом своем этаже не было чем-то примечательным, но стоило спуститься в подвал, как посетитель попадал в пещеру, отделанную ракушками и морскими камнями. Герда, всегда предпочитавшая что-нибудь поукромнее, села за один из самых дальних столиков, и, пока рассматривала сделанные под глубокую старину бра, похожие на газовые фонари, подошел официант.
       – Что будем пить, девушка? – спросил он.
       – Кофе, пожалуйста. И пару кусочков сахара, – сказала Герда.
      Официант удалился.
      Герда посмотрела на часы. Было ровно 10:15.
      Появился Максим. Это был плотного сложения темноволосый мужчина лет тридцати пяти. На нем был строгий темный костюм со значком «ХП», и казался он человеком чрезвычайно уверенным в себе, основательным и властным. Не поздоровавшись в ответ на приветствие Герды, он сел напротив и в упор глядя Герде в глаза, спросил:
       – Зачем тебе винтовка с оптическим прицелом?
       – На кабанов охотиться, – врала Герда. – Говорят, их восточнее Саратова развелось видимо-невидимо! Только ты откуда знаешь?
       – Я именно тот генерал, с которым говорил полковник Абакумов.
       – Ого! – воскликнула Герда. – Ты уже в генералы выбился!
      Подошел официант и поставил на стол чашку кофе на блюдечке.
       – А вам что, господин хитропупый?
       – Тоже кофе. Сахару не надо. Так зачем тебе, только честно, такое оружие?
       – Я же говорю, что на кабанов охотиться, – помешивая сахар в чашке, говорила Берта.– В Саратове. Ты же знаешь, что у меня там родственники.
       – Допустим. Но разве ты не знаешь, что оружие с оптическим прицелом запрещено иметь простакам?
       – Ну…. Захотелось…
       – Я тебя отмазал. Сказал, что ты просто дурочка. Молоденькая и наивная дурочка. Запретил устанавливать за тобой слежку и прослушивать твои телефоны. Но если ты будешь продолжать в том же духе, мне тоже не поздоровится. Найдутся такие, что на меня донесут министру. Дескать, мы ее взяли, но этот враг гетмана велел ее отпустить. Ты это понимаешь?
       – Понимаю.
       – Тогда пообещай, нет, поклянись мне здоровьем своих родных, что не будешь делать ничего незаконного.
       – Клясться – грех. Могу только пообещать.
       – Ладно. Попробую поверить.
      Подошел официант с кофе, но Максим уже встал.
       – А как же кофе, господин хитропупый? – спросил официант, и в голосе его была обида.
      Максим достал бумажник, вынул из него десять евро, протянул официанту, и, со словами: «за даму тоже», покинул грот.
      На лице Герды появилась улыбка.
       – Обошлось, обошлось… – прошептала она, допила кофе и подалась из заведения.
 
      По дороге ей попался тир, и она не преминула в него зайти. 
       – Десять пулек, – сказала она и протянул продавцу деньги.
      Тот отсчитал на блюдечко десять пулек.
       – Как она бьет? По центру или под яблочко? – спросила Герда.
       – По центру, – ответил продавец.
       – Прекрасно! – сказала Герда. – Я хочу стрелять по свечам, зажгите.
       – По свечам трудно попасть. Попробуйте лучше по мишеням.
       – Ничего. Я все-таки попытаюсь. Я раньше хорошо стреляла. Правда, из винтовки и пистолета.
      Герде удалось потушить девять свечей из десяти, что ее развеселило.
       – Вот как надо! – воскликнула она.
       – Да, вы молодец! – согласился продавец и добавил: – Вы, наверное, хитропупая, только без значка?
       – Почему вы так решили?
       – Ну, я так понял, что вы стреляли из винтовки, а нарезное оружие простакам запрещено.
       – Да, собираюсь идти на охоту с винтовкой.
       – А на кого охотиться будете?
       – На кабана.
       – Ну, счастливой охоты.
 
      ГЛАВА 25
 
       – Нет, Любочка, я понимаю, когда человек родился с таким горем, – иначе как горем это не назовешь, – но чтобы в таком возрасте сменить ориентацию? Нет, не понимаю! – сидя за столом, на котором стояли бутылка вина, шампанское и закуски, говорил полный мужчина с каким-то сытым лицом и беспокойными маленькими глазками.
       – Не гневи бога, Василий! – сказала Люба, тоже полная крашенная блондинка лет тридцати пяти с чересчур ярким макияжем. – Если бы Лекрыс не сменил ориентацию, мы не смогли бы так открыто встречаться.
       – Ну а он-то сам с ним встречается?
       – Что ты! У него любовь возвышенная и на расстоянии. Он говорит, что настоящая любовь не в обладании, а в обожании. У него и другие странности. Абсолютно нет слуха – а все пиликает на скрипке. Говорит, что хочет быть таким же утонченным и возвышенным, как и его любовь
       – Да кто же это такой утонченный и возвышенный?
       – Этого он не говорит. Говорит, что тот гений, и что гениев многие люди никогда вначале не понимают.
      Из соседней комнаты донеслись звуки скрипки.
       – Что ты там опять запиликал, Лекрыс? – так громко закричала она, что Василий, поморщился. – Какой шедевр ты так шедеврально исполняешь?
       – Только не надо иронизировать. Я научусь. Не сразу Хитропупинск строился. А исполняю я «Ходит зайка».
       – Зайка у него ходит! – сказала Люба и покрутила пальцем у виска.
       – Но проктолог-то он хороший?
       – Да вроде ковыряется.
       – Диплом не за сало купил?
       – Нет, тут уж ты мне поверь.
       – У меня ведь, Любаша, по этой части проблемы. Проклятый геморрой. Бывает, так схватит, – хоть кричи. Может, он меня посмотрит? А то в поликлинику все некогда, все работа, работа. Быть главным говорителем и главным антимоскалем страны – ой как нелегко.
       – Хорошо, я пойду спрошу.
      Люба открыла дверь в соседнюю комнату. Звуки скрипки стали громче.
       – Перестань пиликать хотя бы на время и ответь мне на один вопрос. Ты не мог бы заглянуть в одно место?
       – В какое место?
       – Ну в то, куда ты любишь заглядывать.
       – Это ты так шутишь?
       – Уж и пошутить нельзя. Посмотри, пожалуйста. Там у Васи что-то не так.
       – Сегодня же твой День рождения, праздник. Зачем портить праздник диагнозом?
       – Вы извините, – вмешался подошедший Василий, – но потом мне просто не до того будет. Все работа, работа. Заела, проклятая!
       – Проходите сюда, раздевайтесь и залазьте на этот стол, пожалуйста.
      Василий снял брюки, под которыми оказались белые ажурные трусы.
       – Какой ажур, какая белизна! – воскликнул Лекрыс.
       – Праздник! – пояснил Василий, снимая трусы.
       – Встреча с чужой женой – праздник?
       – Но вы же все равно, простите, другой ориентации. И вы подали заявление на развод.
       – Да ладно уже, ладно, я не ревную. Забирайтесь на стол. Становитесь на четвереньки и раздвиньте ягодицы, – проговорил Лекрыс. – А ты выйди из комнаты, – он взял Любу за руку и стал выпроваживать.
       – Почему выйди? Мне, может быть, тоже нравится!
       – Да что там может нравится!
       – Но ты же этим занимаешься?
       – Это мой крест, – закрыв дверь и вернувшись к столу, он снова приказал раздвинуть ягодицы.
       – Ну что там? – поинтересовался Василий.
       – Плохо там. Хуже не бывает. Сплошные узлы. Гордиевы, я бы сказал узлы.
       – Значит, только операция?
       – Да, вас спасет только операция. Одевайтесь. С вас десять евро.
       – Целых десять евро? Но вы же ничего не сделали!
       – Я провел консультацию, с вас десять евро.
       – Да побойтесь бога брать с меня деньги! Мы же почти что родственники!
       – Вы считаете, что если вы спите с моей женой, то это уже родство?
       – Ну, не родство. Но близость какая-никакая…
       – Дай ему десять евро, Вася, – открывая дверь, сказала Люба. – Пусть удавится. Умный уступает.
       – Это слабый уступает, не дам!
       – Ничего. Я тогда конфискую ваш ананас и шампанское, вином обойдетесь, – Лекрыс пошел в зал и забрал со стола бутылку и ананас.
       – Пусть конфисковывает, Вася. Не будешь же ты с ним драться. Посмотри на него, он жалкий!
 
      Надежда гладила постельное белье, когда раздался звонок в дверь. Она посмотрела на часы. Было половина одиннадцатого.
       – Кто там? Вы, Лекрыс? – спросила она, подойдя к двери.
       – Да, я, Лекрыс, – послышалось за дверью.
      Надежда, открыв входную дверь, сказала:
       – Только, пожалуйста, не играйте.
       – Вы меня простите, Наденька, что я к вам так поздно. Но… как бы вам сказать…. Скажу, что думаю. Человечество большое, а вы – одна. Вы – единственная. А играть я не буду, я даже скрипку не взял. Я вот по какому поводу. Я…
       – Вы проходите в комнату. Садитесь в кресло, а мне надо белье догладить.
       – Кстати, вы смотрели сегодня концерт по первой программе? Были Боря Моисеев, Поплавский, Шура, другие великие, – оставляя на столе ананас и шампанское, сказал Лекрыс.
       – Я не смотрела. Я не люблю великих.
       – Я тоже не люблю великих. Но ведь другие любят? Поэтому, может быть, мы чего-то не понимаем?
       – Это не мы, это другие чего-то не понимают, – сказала Надежда. – Так по какому вы поводу?
       – Понимаете, я сегодня опять всю ночь не спал, все думал над тем, как искоренить воровство, взяточничество, неправедные суды. Помните ЛТП?
       – Не помню, а что это?
       – Лечебно-трудовой профилакторий. При Советском Союзе в них алкоголиков лечили. Я предлагаю устроить нечто подобное. Понимаете, у нас только в школе людей кое-как и кое-чему учат. А потом, когда их еще больше надо учить, когда на них с особенной тяжестью обрушиваются пороки нации, когда они особенно нуждаются, так сказать, в культивации, они растут, не ведая стыда, как лопухи и лебеда. И взятки дают, и берут, и воруют, и все это не ведая никакого стыда. Бесстыдно воровать каким-то странным образом присутствует в генах нашего народа. Когда-нибудь ученые, западные, конечно, у нас уже их нет, а, допустим, английские или японские, научатся извлекать из нас гены воровства и взяточничества и пересаживать чистые и честные, от огурца или помидора. Но ведь это когда будет? А что делать пока? Жить-то честно и сейчас надо? Поэтому всю пенитенциарную систему надо перепоручить англичанам или японцам. Затем следует организовать особые тюрьмы, назвать их дистанциями и посадить в них для начала половину страны. Сажать не только простаков, но и хитропупых. Потому что, как я теперь узнал из русского радио и Би-би-си, хитропупые ничем не лучше, а даже хуже. Назвать тюрьмы дистанциями потому, что в них и простаков, и хитропупых будут держать на дистанции от пороков общества, где они с помощью литературы, искусства и одиночества будут развивать в себе иммунитет к украинской среде обитания. Работать там, в отличие от ЛТП, будет не надо. А в одиночной камере от скуки поневоле начнешь читать настоящую литературу, слушать настоящую музыку, и поневоле начнешь становиться лучше, поневоле себя культивировать. Каждый год заключенные будут сдавать экзамен по культивации англичанам или японцам. Иначе, сами понимаете, свобода будет покупаться и продаваться.
       – Хорошо вы это придумали, – сказала Надежда. – Вот только то, что человек говорит, сдавая экзамен по культивации, и то, что он при этом думает, – разные вещи.
       – Есть и другой вариант. Запретить разнополые браки. Тогда проблема решится сама собой. Настанет миг, когда народ исчезнет с поверхности земли. А территорию пусть займет достойный жизни народ. Например, израильтяне. Замечательный, самый умный народ на свете, а как ютятся, бедные. Или голландцы, тоже замечательная нация, и тоже ютятся, бедные. Так будет справедливо.
       – Вы только одну ночь не спали?
       – Я вообще перестал спать.
       – Тогда вам надо к врачу.
       – Я сам врач.
       – Психиатр?
       – Проктолог. И я проктолог, и отец мой был проктолог, и дед мой был проктолог.
       – Династия?
       – Народность.
       – Никогда не слышала.
       – Очень редкая, вымирающая. Настанет миг, когда она исчезнет с поверхности земли.
       – Грустные вещи вы говорите.
       – Да, грустно. Но ведь только из грусти может получиться настоящий человек. Тот, кто не испытал горести, – недочеловек. Такого не возьмут на небо.
       – Вы верите в бога?
       – Не очень, но все же, если он есть, мне иногда думается, что он любит, когда люди страдают.
       – Значит, по-вашему, бог зол?
       – Не знаю, но у нашей народности есть такая легенда. В ней рассказывается, что наш предок, праотец, вначале жил в раю. Жил вдвоем с женой, красавицей и умницей. Детей у них не было, они сами были как дети. И жили они вечно и радостно. А почему бы и не жить вечно, если живешь радостно? И Про – так звали праотца – любил играть на скрипке. И вот однажды, когда он сидел на берегу ручья, пытаясь сыграть его журчание, соткалась из лунного света лестница, и спустился по ней незнакомец. Спустился, сел рядом, обнял Про за плечи и сказал:
       – Перестань, а?
       – Почему? – спросил Про.
       – Потому что плохо ты играешь, больно слушать.
       – А что такое «больно»? – спросил Про.
       – Ты не поймешь, лучше отдай скрипку.
       – На, возьми, мне не жалко. Вон их сколько на деревьях растет.
       – Скрипки больше не будут расти на деревьях. Время плакать.
       – А что такое плакать? – спросил Про, но незнакомец не ответил, он поднимался по лестнице.
       – А что такое «плакать»? – закричал Про, но незнакомец молчал.
      Тогда Про стал подниматься по лестнице вслед за незнакомцем, но лестница вдруг распалась, Про упал, сломал себе ногу и горько заплакал. А жена его смеялась, потому что думала, что он так смеется. Потому что до этого никогда не слышала плача.
       – Врача, врача! – кричал прозревший Про.
       – А где у нас врачи?
       – На деревьях посмотри!
      Врачей на деревьях не было. Пришлось Про самому стать врачом, а потом они отправились искать новый рай, потому что их рай высох. Вот так. А вы…
       – Что я?
       – Верите в доброго Бога. Если бы он был добрым, он бы не допустил бы столько горя и несправедливостей.
       – Тогда и я расскажу вам одну легенду, только очень коротенькую. Сидят папа муравей и сын муравейчик на верхушке муравейника. Ночь и светит месяц. Вот сын муравей и говорит:
       – Папа, какая ночь! Какие звезды! И как чашечка месяца красиво светит!
       – Это не чашечка, это шар. У месяца есть точно такая же обратная сторона – полушарие.
       – А зачем месяцу обратная сторона, она же все равно не светит?
       – По недомыслию, сынок, по недомыслию.
       – И что же эта легенда означает, я не понял? – спросил Лекрыс.
       – Мы, как и эти муравьи, не все можем постичь.
       – Да. Наверное…. А легче жить, когда веришь в бога?
       – Легче. Намного легче.
       – И все равно мне вас жаль. Молодая, красивая и такая одинокая.
       – Не надо комплиментов, у меня одна нога не в порядке, а вы с комплиментами.
       – Это такая чепуха, Наденька. Все равно вы лучше, чем красавица! – он помолчал, потом добавил: – Жаль, что я такой невзрачный, что такого вы никогда не сможете полюбить.
       – Но ведь ваша бывшая жена, когда мы были в бомбоубежище, говорила, что вы сменили ориентацию?
       – Я просто сказал про него, что он утонченный, высокодуховный, что такого можно полюбить. И добавил еще, что настоящая любовь – это обожание, а не обладание. Все остальное – это уже ей, наверное, приснилось. А может быть, себя оправдать хочет, что завела любовника. Дескать, я верная жена была бы. Это он со своей ориентацией виноват, – он замолчал, потом сказал:
       – Голова кружится, и какие-то пятна перед глазами…
       – Это оттого, что вы не спите. Вам надо поспать. У меня где-то было снотворное.
      Надежда вышла на кухню и стала рыться в шкафчике. Вернувшись, она подала Лекрысу бутылек.
       – Вот. Годен до пятнадцатого мая. Сегодня как раз пятнадцатое.
       – Спасибо, Наденька. До пятнадцатого, говорите? А что же такое важное у меня назначено на пятнадцатое число? Что-то с Иваном связанное, а вот что, хоть убейте, забыл.
       – Вам надо сон наладить, – сказала Надежда.
       – Да, конечно. Но – не получается. Только лягу, как видения появляются. Какие-то черные вороны с желтыми хищными глазами и новорожденные с когтями хищников.
       – Вам к врачу надо, – сказала Надежда.
       – А поможет? Разве это спасет от действительности? Ведь люди действительно хищники, потому и рождаются с когтями хищников, просто они у них до времени втянутые, их не видно. Вам не страшны новорожденные с когтями хищников?
       – Страшны.
       – И мне страшны. Хорошо, что я не акушер.
      Лекрыс закрыл глаза и пошатнулся.
       – Ой, что-то в глазах туманится, и пятна какие-то. Вы мне кофе не приготовите?
       – Я приготовлю вам чаю, только некрепкого, – сказала Надежда и вышла из комнаты.
       – Я никак не могу вспомнить, что же такое важное намечено у меня на пятнадцатое число…
      Вернулась Надежда.
       – Скоро закипит, – сказала она.
       – А может, шампанского выпьем? Зачем-то я его принес?
       – Шампанского на ночь?
       – Тогда давайте зарежем ананас. Зачем-то я его принес? Режьте, не стесняйтесь.
       – Спасибо. Сейчас схожу за ножом.
      Лекрыс потянулся к лежащей на столе книге.
       – А что это вы читаете? А-а-а…«Снежную королеву»…
       – Да, «Снежную королеву», – входя в комнату, сказала Надежда.
       – Видимо хорошие люди плохих книг не читают, – Лекрыс положил книгу и посмотрел на ананас. – А что это вы ананас не кушаете? Вы кушайте, кушайте, а я посмотрю. Клянусь своим велосипедом, мне приятно будет посмотреть, как вы кушаете.
      Надежда принялась за ананас.
       – А ведь вы, Наденька, точно так же, как и Герда из этой книги, могли бы научить меня видеть и младенцев без когтей, и ласковый светло-голубой воздух, и нежные звезды в теплом синем небе, и теплый голубой снег, и людей с чистыми помыслами. Людей, которые, как сказочные Герда с Каем, любят друг друга так бескорыстно и радостно, что, клянусь своим велосипедом, ты тоже проникаешься этой любовью, и такая радость охватывает, такая радость…
      Послышался свист закипевшего чайника.
       – Я сейчас, Лекрыс, – сказала Надежда и вышла.
       – Такая радость, – продолжал Лекрыс в одиночестве, – что так и хочется в эту радость окунуться, и окунаешься, и болтаешься, как говно в проруби, и хочется выть.
       – Простите, я не расслышала последние слова, – сказала Надежда, возвращаясь с чашками.
       – А вам и не надо было их слышать, я о мышеловке говорил.
       – Что-то из Шекспира или из Чехова? Кто-то из них говорил, что жизнь – это мышеловка.
       – Да, что-то такое было, но вам это ни к чему. Вы такая, такая! Слов нет, какая вы!
       – Вы говорите обо мне красивые слова, упорно не замечая, что я калека.
       – Я этого не вижу.
       – Зато все остальные видят.
       – Дураки.
       – Нет, не дураки. Просто люди.
       – Но Иван – определенно дурак.
       – Не будем больше об этом. Все прошло.
       – Как с белых яблонь дым…. Как красиво! А Иван говорит, что красоту надо запретить.
       – Как это можно запретить красоту?
       – Не знаю, как он собирается это сделать, но он говорит, что мир устроен неправильно. Мир должен быть не цветным, а серым. Если мир будет серым, его не будешь любить. А женщины должны появляться на улице только в серых ватниках, серых штанах и кирзовых сапогах.
       – Он это серьезно?
       – Не знаю, но говорил не улыбаясь. Он все теперь видит во мрачном свете. Все видит не так. Это когда-то, говорит он, в мире не было ни грязи, ни зависти, ни жадности, ни подлецов, не теперь.
       – А где были подлецы?
       – Наверное, погибли на дуэлях.
       – А разве только подлецы погибают на дуэлях?
       – Да, не только. Но если бы был ваш бог, то погибали бы только они. Хотя, это еще вопрос, кто подлец, а кто нет. Так что, вполне возможно, что ваш бог сам не знает, кто есть кто. Сам путается. Может быть и я подлец, потому что завидую его таланту и в глубине души желаю его смерти…
       – Чьей смерти? – спросила Надежда, но Лекрыс не ответил.
      Часы на стене зажужжали, поднатужились и начали бить, и Лекрыс на них посмотрел.
       – Ну вот он и умер… – сказал он и вздохнул. – Вот и хорошо, теперь вы у него не в плену, теперь есть надежда, что вы сможете обратить внимание на меня….
       – Кто умер?
       – Кто же, как не Иван, – Лекрыс вытащил из кармана ключи. – Вовремя я вспомнил. Пойду удостоверюсь и вызову похоронную бригаду.
       – Вы шутите? – вскричала Надежда. – Вы плохо шутите!
       – Какие уж тут шутки, с цианистым калием не шутят.
       – Боже мой, боже мой! – Надежда схватилась за голову. – Я с вами, я с вами!
 

 

Главы 26-27

 


Оставить комментарий (0)








То, что нельзя исправить, не следует и оплакивать. /Б. Франклин/
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua