На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
среда, 16 октября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 16-18


 

 
      ГЛАВА 16
 
       – Да понимаю я христианство, понимаю! – пылко восклицал Озабоченный. – Я даже готов его ну почти что всей душой принять! Мне нравится и «Возлюби ближнего, как самого себя», и то, что бог нас любит. Я одного не понимаю, как можно игнорировать инстинкт продолжения рода! Как можно отрицать плоть! Ведь это все равно, что учить крокодила хорошим манерам! Плоть, как и крокодил, без мозгов!
       – Современное христианство уже не отрицает плоть. Оно уже сильно изменилось за три тысячи лет, с того времени, когда со дня на день ожидалось второе пришествие. Именно потому, что со дня на день ожидалось второе пришествие, чтобы, якобы встретить его безгрешными, отрицалась плоть, – заметил Философ. – Да, Заратуштра?
       – Верно, – Заратуштра оторвал глаза от газеты. – Но я вот что скажу: тебя, Озабоченный, определенно надо познакомить с Сонечкой Мармеладовой.
       – Называть нашу Магдаленку Сонечкой Мармеладовой – это кощунство!– воскликнул Философ. – Это все равно, что называть Христа бабником. Сонечка Мармеладова не была шлюхой, да еще такой отъявленной. Сонечка Мармеладова кормила семью, потому что ее отец, алкоголик, все пропивал. Сонечка была святой. А наша Магдаленка занимается этим из-за ненасытности.
       – А это в христианстве, да и в любой религии, – грех, – сказал Заратуштра.
       – Я понимаю, что это грех, – согласился Озабоченный. – Но я не понимаю, почему именно это считается грехом. Что тут плохого, если задуматься? Что плохого, если человек доставляет себе и другим удовольствие? Почему в Древнем Израиле побивали камнями за прелюбодеяние, но не побивали за проституцию? Значит, нужна была и им проституция? Значит, не такой уж это грех? Ты подумай над этим, Философ.
       – Замолчи, ты говоришь такие вещи, за которые тебя хочется сжечь на костре! – воскликнул Философ.
       – Ты, между прочим, претендуешь называться философом, вот и объясняй, а не сжигай на костре, – сказал Озабоченный.
       – Не знаю, как объяснить. Знаю только, что я ее боюсь, – сказал Философ. – Меня, например, как хотела взять? Вытащила из кармана презерватив и манит меня им, манит.
       – Ну а ты? – спросил Озабоченный.
       – Да я просто испугался!
       – Я бы не испугался! – сказал Озабоченный. 
       – Потому я тебе, величайшему герою, и говорю: запишись у медсестры ходить за едой, – сказал Заратуштра.
       – А если она кого-нибудь другого выберет? Я и прыщавый, и горбатый. Урод я.
       – А ты тоже возьми презерватив и помани ее, – сказал Художник.
       – Не говорите такие уродливые вещи, коробит! – крикнул Давид Давидович.
       – Такова проза жизни. Она и уродлива тоже, это в стихах все красиво. Хотя в принципе – то же самое, – сказал Заратуштра и процитировал:
 
     «Я ошибся, кусты этих чащ
      Не плющом перевиты, а хмелем.
      Ну – так лучше давай с тобой плащ
      В ширину под собой расстелем»
 
      Так говорит Пастернак. Не коробит?
       – От любви не коробит, – сказал Философ. 
       – А иного, может быть, и от Пастернака коробит, – сказал Заратуштра. – Для ханжи, может быть, и «свеча горела на столе, свеча горела» – порнография, и ее нужно запретить. На деле же в мире мало вещей, которые категорически нужно запретить. Ну, разве что детскую порнографию. Вы отстали от жизни. Я это вам говорю, Философу и Давид Давидовичу. Доказано, что мир больше выигрывает от позволения, чем от запрещения. Пример тому – Единый Англосаксонский Союз. В нем почти все позволено, и он процветает. Англосаксонский Союз и есть пока что мера всех вещей. Да и Европа тоже.
       – Мера всех вещей – Бог, а не Америка или Европа, – сказал Философ. – Только я его еще не открыл.
       – Нет, пожалуй, не Америка мера всех вещей, а человеческая совокупность, – поправился Заратуштра. – Только нельзя ждать от нее, чтобы она сразу все отмеряла, она отмеряет постепенно. Тезис – антитезис – синтез.
       – Санитар! – донесся старческий женский крик. – Ты почему позволяешь этим идиотам шляться по коридору!? Ну-ка загони их в палаты!
       – А вот еще одна уродливая сторона жизни, – заметил Заратуштра.
       – И это психиатр, долженствующий быть целителем душ! – воскликнул Озабоченный.
       – Ничего, ей, наверное, уже скоро на пенсию, – сказал Давид Давидович.
       – Да она уже на пенсии, но все же никак не может не калечить людей! – еще более возвысил голос Озабоченный.
       – При коммунизме такого не было!
       – Ради Бога, Давид Давидыч, не надо про коммунизм, а то опять поссоримся! – просительно, с надрывом произнес Озабоченный.
       – А что такое чванство? – спросил Петя. – Вот тут, в газете, написано слово «чванство».
       – Это, Петя, высокомерие, с которым чиновники относятся к людям в капиталистических странах, – пояснил Давид Давидович.
       – Ну вот, опять! – воскликнул Озабоченный.
       – Давно бы пора тебе смириться, – сказал Заратуштра. – Тем более что Давид Давидыч – хороший человек. А ты сам говорил, что главное – чтобы человек был хорошим, а не его политические воззрения.
       – Обход, обход! – донеслось из коридора. – Все по палатам!
       – А у тебя кто лечащий врач? – спросил Философ Петю Нирыбу.
       – Не знаю, как ее зовут. Та, что кричала: «загони идиотов в палаты»!
       – Маргарита Васильевна, – сказал Философ. – Не повезло тебе. Галоперидол колют?
       – Не знаю.
       – А аминазин?
       – Тоже не знаю.
       – Хорошо, что у нас Сергей Викторович врач, – сказал Озабоченный. – А то бы эта дура всем нам либо галоперидол, либо аминазин, либо все вместе, коктейль. А впрочем, лишь бы корректор давали. Он снимает побочные действия. Если бы ему давали галоперидол и аминазин, а корректор не давали, он бы уже на стену лез, – сказал Озабоченный.
       – Не дают ему ни галоперидол, ни аминазин, я видел, – сказал Художник.
       – Редкость для этой суки, – выругался Озабоченный.
       – Не ругайте врачей, – почему-то прошептал Леня-барабанщик. – Они все слышат. Видите эти микрофоны на потолке? Через них они все и слышат.
       – Эх ты! – сказал Озабоченный. – Да что там! Барабанщик – он и есть барабанщик! Какие микрофоны! Это пожарная сигнализация!
       – А может, и вправду, микрофоны? – предположил Философ. – Еще с советских времен остались, чтобы подслушивать разговоры диссидентов.
       – И ты туда же, Философ? Ну, ты меня удивляешь! – сказал Озабоченный.
       – А откуда же тогда Маргарита Васильевна знает все наши прозвища и обращается не по фамилии, а по прозвищу. Значит, где-то есть микрофоны? Просто они спрятаны. В стены замурованы, наверное, – предположил Философ.
 
      ГЛАВА 17
 
      По темной, уже пустынной в это время улице ехал белый фургон. 
       – Как ты думаешь, мы хорошо их связали, не развяжутся? – тревожился Сундук.
       – Это, бля, от веревок можно освободиться, а от липкой ленты – никогда, – сказал сидевший за рулем Китаец.
       – Ну, может, бля, все же как-нибудь развяжутся, – продолжал тревожиться Сундук.
       – Стремный ты какой-то, – сказал Китаец.
       – А тебе не стремно? А если, бля, патруль нас остановит? Рискуем мы, Сеня! Ох как рискуем!
       – Кто не рискует…. Сам, бля, знаешь.
       Позади послышался вой полицейской сирены.
       – Ну вот ты и накаркал, придурок! Так, бля, я спокоен, я совершенно спокоен. Спокойненько себе еду на дачу, – бормотал Китаец, тормозя.
      Позади остановилась патрульная машина, из нее вышел полицейский и подошел со стороны водителя.
       – Ваши права.
      Китаец протянул права брата. Полицейский посмотрел на права, потом на Китайца, посветил фонариком на Сундука и приказал открыть фургон.
       – Да там ничего нет, – стараясь не выдать нервного напряжения, сказал Китаец. – Так, всякое барахло для дачи.
       – Откройте фургон, – повторил полицейский.
       – Да там ничего такого нет, – снова сказал Китаец.
       – Откройте фургон, – не отставал полицейский.
      Китаец, от страха испытывая внутреннюю дрожь, вылез из машины и вместе с полицейским подошел к задней двери машины. Но только он взялся за ручку двери, как мимо пронесся белый БМВ.
       – Белый БМВ! – закричал из патрульной машины другой полицейский. – Нам ориентировку дали на белый БМВ, а не на Мерседес!
      Полицейский быстро отдал Китайцу права, вернулся к патрульной машине, и скоро она помчалась следом за белым БМВ.
       – Уф… пронесло, бля, – выдохнул Китаец, садясь в машину.
       – Пронесло, – вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, сказал Сундук. – А что было бы, если бы они стали стучать?
       – Да спят они еще!
       – А долго, бля, хлороформ держит?
       – Точно не знаю, бля, но долго, раз операции под ним проводят.
 
      Иван, связанный по рукам и ногам липкой лентой и с ней же на рту, пришел в себя и огляделся. В жиденьком свете лампы было видно, что рядом сидит Заратуштра. Справа от Ивана, тоже связанная, лежала Герда.
       – А прохладный в этом году май выдался, – сказал Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – промычал Иван сквозь липкую ленту.
       – В прошлом году в это время уже тепло было, уже купались, – продолжал измываться Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – снова промычал Иван.
       – А впрочем, может быть, я что-то путаю. Может, это было в Монте-Карло. Ну что же вы молчите? Я из кожи вон лезу, пытаюсь вести светскую беседу по-английски, то есть ни о чем, чтобы никого не обидеть, а он – ни гугу. Где ваша вежливость? Спросили бы: как вам сегодняшняя погода? Неужели это так трудно?
       – Ммы. Ммы… – снова промычал Иван.
       – Ах, простите. Как я сразу не понял, что вам говорить затруднительно.
      Он нагнулся и сорвал липкую ленту с губ Ивана.
       – Помогите развязать руки, – сказал Иван. – Если вы только мне не враг.
       – Я вам не враг, – разрезав перочинным ножиком ленту, обмотанную вокруг запястий Ивана, сказал Заратуштра. – Вы сами себе враг. Когда один клин вышибаешь другим клином, все равно остаешься с клином. Нет, никогда вы не станете мудрецом.
      Он отдал ножик Ивану.
      Тот сорвал липкую ленту со рта Герды и разрезал ленту на запястьях. Герда зашевелилась.
       – Где моя сумочка? – спросила она.
       – Наверное, под тобой, раз у тебя ее ремешок на плече. А где Ботиночкин?
       – Какой Ботиночкин?
       – Наверное, умудрился выскочить через боковую дверь… – сказал Иван.
       – Какой Ботиночкин? – снова спросила Герда.
       – Меценат.
 
      Через некоторое время Китаец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к реке, и чуть не доезжая до обрыва, остановился. Друзья вышли и подошли к задней двери фургона.
       – Вовремя, бля, нам это козел подвернулся. Теперь, когда у нас есть его паспорт с адресом и ключи от квартиры, будем, бля, надеяться, что те деньги у него дома, – открывая двери, проговорил Китаец.
      В свете луны и жиденьком свете лампы, освещавшей внутренность фургона, было видно, что, хотя ноги пленников были стянуты липкой лентой, руки и рты их оказались свободны.
       – Ты смотри, бля, – удивился Китаец, посветив еще и мощным фонарем. – Как, бля, им это удалось?
       – Отпустите нас, пожалуйста! – жалобно заговорила Герда. – Ну пожалуйста! Мы никому не скажем! Ну пожалуйста!
       – Нет, коза драная. У нас, бля, другие планы. Мы тебя сначала изнасилуем, а потом утопим обоих в реке. Тут вас не найдут, тут, бля, больше пятнадцати метров глубина. Тяни ее сюда, Сундук.
       – Ну – это все вряд ли! – уже весело проговорила Герда, резко выдернула из-за спины револьвер и сделала два выстрела. Друзья застонали и, схватившись за животы, повалились на землю.
       – Давай, быстрее освобождай мне ноги! – приказала Герда Ивану.
      Пока Иван освобождал Герде ноги, а бандиты, обливаясь кровью, корчились от боли на земле, Герда ядовито проговаривала:
       – Поторопились вы на радостях, поторопились. Спешка фраеров сгубила. Не потрудились ко мне в сумочку заглянуть.
      Она вылезла из фургона, встала возле поверженных врагов и пнула ногой Китайцу в голову.
       – Не бей их, – сказал Иван. – Это не по-сверхчеловечески.
      Герда посерьезнела.
       – А и впрямь не по-сверхчеловечески, – сказала она. – Я сама себя унижаю. Прочь эмоции, если ты сверхчеловек! Хочешь пристрелить кого-нибудь из этих гадов? – она протянула Ивану револьвер.
       – Нет, Герда.
       – А мне очень хочется.
      Она наклонилась, хладнокровно выстрелила каждому в голову и положила револьвер в сумочку.
       – Теперь надо их обыскать и забрать телефоны, чтобы не было сигнала. Нет, раздеться надо.
      Зазвонил смартфон, и Герда вынула его из сумочки.
       – Ничего не случилось, – сказала она. – Просто сегодня я переночую у Ивана. Не надо нравоучений…. Потом поговорим.
       – А теперь давай разденемся, – сказала Герда, пряча смартфон в сумочку.
       – Зачем? – спросил Иван.
       – Чтобы не испачкаться их кровью, когда будем их в фургон загружать.
       – Ты хочешь утопить их вместе с машиной? Я к тому, что там два бетонных блока есть в багажнике.
       – Если с машиной, то мы не оставим никаких следов.
       – А и вправду, – согласился Иван.
      Оба стали раздеваться. И, к удивлению Ивана, Герда сняла и трусики.
       – И ты снимай, – сказала она. – Или стесняешься? Если стесняешься, то представь себе, что ты нудист.
       – Сейчас не до стеснительности, – сказал Иван и, помедлив, начал все же снимать трусы.
      Герда тем временем подобрала фонарь и забрала у мертвых смартфоны. Смартфоны она раскурочила перочинным ножиком, вынула аккумуляторы и бросила все в воду.
      Худенького Сеню удалось затащить в машину сравнительно легко, но с более крупным Гошей пришлось повозиться. Наконец справились и с ним, и Герда села за руль. Иван, чтобы смыть кровь, спустился к воде правее от обрыва, где берег был покатый, а Герда, развернувшись, отъехала от реки метров на сто, снова развернулась, и, набирая все большую и большую скорость, помчалась к обрыву. Вот колеса оторвались от земли, машина повисла над темной гладью реки и, пролетев немного, рухнула в воду.
       – Быстрее из машины! Быстрее! – закричал Иван, что было совсем лишним. Машина не погружалась так быстро, чтобы создать Герде какие-то трудности со спасением. Машина погружалась относительно медленно. Так, что Герда смогла выбраться из нее задолго до полного погружения.
       – Ты помылся? – спросила она, выходя из воды.
       – Вроде все смыл.
       – Так одевайся уже. Простынешь, – одевая трусики, сказала Герда.
      Оба оделись. Зуб не попадал на зуб, и пришлось основательно подвигаться, чтобы унять дрожь.
       – Получай фашист гранату! – энергично похлопывая себя по плечам, весело говорила Герда. – Как мы их, а?
       – Мы убили, – сказал Иван.
       – Мы не людей убили, мы убили мерзавцев. Неужели тебе их жалко?
       – Нет, не жалко. Но все же мы убили.
       – Не мудрствуй и не морализируй. Мы не могли иначе.
       – Да, пожалуй.
       – Я даже испытала наслаждение. И одновременно чувство выполненного долга. Но больше – наслаждения.
       – Даже так? – спросил Иван.
       – Даже так. И мне не стыдно. Ну все, пошли вон туда. Там, где шалаш. Надо как-то скоротать время до утра.
       – А вдруг там кто-то есть в шалаше? – сказал Иван на ходу. – Тогда и их тоже тебе придется убить.
       – Опять морализируешь?
       – Забыл, что ты сверхчеловек, а значит, твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было.
       – Ты серьезно, или иронизируешь?
       – Я задаю себе серьезный вопрос: в самом ли деле твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было?
       – Позволь мне не отвечать, – сказала Герда и, подойдя к шалашу, добавила: – Слава богу, он старый. Видишь, хвоя порыжела? – светя фонарем, сказала Герда, подходя к шалашу и заглядывая в него. Хвоя, которой он был устлан изнутри, тоже была явно прошлогодняя.
       – Скорее всего, здесь давно уже никого не было.
       – Слава богу, – сказал Иван и вдруг закричал: – Черт! Черт!
       – Что такое? – встревожилась Герда.
       – У них остался мой паспорт и ключи от квартиры!
       – Их в карманах не было.
       – Наверное, в бардачке!
      Иван повернул в обратную сторону и на ходу снял куртку.
       – Стой, – сказала Герда. – Тебе нырять нельзя. У тебя только позавчера было сотрясение мозга. Я нырну. Лучше возьми фонарь и свети мне, когда я буду нырять.
       – Ты и так долго была в воде. Ты можешь переохладиться.
       – Я закаленная. Я даже была моржом, – сказала Герда, быстро скинула с себя всю одежду и вошла в реку. Ее долго не было, и Иван уже начал волноваться, но тут Герда вынырнула.
       – Есть, есть! – закричала она, подплыла, выкарабкалась на берег и протянула Ивану паспорт и ключ. – Ну? Разве я не сверхчеловек? – сказала она, стуча зубами и одеваясь.
       – Не знаю. Знаю только, что ты настоящий герой.
      Они пошли к шалашу и залезли в него.
       – Не очень-то мягко будет спать, – сказала Герда, присаживаясь на бурую хвою.
       – Ты будешь спать? – спросил Иван
       – Если холод позволит. А что делать? Автобусы еще не ходят, – она легла. – И ты ложись. И прижмись ко мне покрепче, согреться надо. Только без свободомыслия. Мы ведь не собираемся заводить детей? Только чтобы согреться. 
 
      ГЛАВА 18
 
       – Ну, как наши дела? – спросил, входя в палату, врач, плотный, кругленький, чуть седоватый мужчина лет пятидесяти с веселыми маленькими глазками. – Начнем с вас, Олег Николаевич. Тоски нет?
       – Вообще-то я чувствую себя хорошо, но кое-что действительно тревожит, – ответил Философ. – Вы заказали табличку «Кафедра ревнителей религиозной философии»?
       – Еще не заказал.
       – Поспешите заказать, чтобы, когда к нам приедут иностранные делегации с Запада перенимать опыт, было наглядно ясно, что мы здесь дурака не валяем, что у нас здесь кафедра. Да и вам какой почет будет на Западе, что вы все-таки осмелились на такое неслыханное вольнодумство, как религиозно-философская кафедра при таких обстоятельствах. Вы меня понимаете?
       – Я вас прекрасно понимаю, Олег Николаевич. Но и вы меня тоже поймите. Задолго до того как начнут приезжать иностранные делегации, которые, может быть, меня и вас поймут, потому что Запад есть Запад, нас могут посетить другие, назовем их тоже условно делегациями, которые нас не поймут, потому что дикость есть дикость. Вы меня понимаете? Так что философствуйте сколько угодно, но табличку я позволить не могу. С моей стороны это выглядело бы даже неким издевательством, не знаю, поймете ли вы. Да, а почему «религиозная философия»? Вы же не верите в бога?
       – Я не верю в библейского бога, он ложный, потому что его творили одни невежественные люди для других невежественных людей.
       – Отчего вы так сурово, в библии много мудрых и добрых истин. 
       – Добрые и мудрые истины, конечно, есть. Науки нет. Сплошные мифы. Мой же бог, бог образованного человека для другого образованного человека. И мой бог будет совершенно определенным, моя библия не будет туманной и противоречивой, не потребует истолкования, оправдания, не будет разных трактовок, а потому все другие религии постепенно исчезнут, даже все секты исчезнут, и в мире будет единая религия, а меня назовут ее пророком.
       – Но ведь ваш бог, пусть он даже не из сказки или не из легенды, все равно будет всего лишь умозрителен?
       – Но согласитесь, Сергей Викторович, и атом вначале был умозрителен, но потом, с развитием науки, эта умозрительность подтверждалась опытом, исследовалась, снова подтверждалась опытом, и теперь мы совершенно уверены, что атом именно такой, четкий и ясный: внутри – ядро из протонов и нейтронов, а вокруг вращаются электроны. И мой бог будет таким же четким и ясным, как атом.
       – Ну что ж, желаю вам умоузреть нового бога, Олег Николаевич. Ну а вы как, Максименко?
       – Задумал написать новый «Черный квадрат». Сейчас усиленно над ним размышляю, чтобы не подумали, что я написал «Черный квадрат» только потому, что поленился думать.
       – Если хотите знать мнение просто человека, то «Черный квадрат» – это отрицание живописи как таковой, а если хотите знать мнение психиатра, то «Черный квадрат» – это настроение Малевича в определенный жизненный момент. Скажем прямо, паскудное было у него настроение. А может быть, и прав Олдос Хаксли, что в современном искусстве так боятся сказать банальность, что, либо ничего не говорят, либо говорят чушь. И все-таки, раз вы поклонник современного искусства, я вам советую, если уж писать квадрат, то писать его голубым или оранжевым. И даже не советую, а, скажем, прописываю, как врач, что-нибудь повеселее. Не черное. Напишите, например, восходящее оранжевое солнце. Напишите то, что бы радовало людей. Не черное.
      Сергей Викторович повернулся к Давиду Давидовичу. – А теперь вы, Давид Давидович. Вы как?
       – Плохо мне, потому что плохо пролетариату.
       – Ничего, не сразу Хитропупинск строился. Да и не только пролетариату плохо, интеллигенции тоже не сладко приходится. Будем верить в лучшее.
       – Я верю в лучшее.
       – Ну и слава богу. Теперь… – он пристально, с прищуром посмотрел на Заратуштру.
       – Собака бывает кусачей! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот вас я, Ботиночкин, не совсем понимаю. Бессонницу мы вылечили, а остальное…. Нейробиология у вас в норме, анализы на шизофрению – тоже. Томография – тоже ничего не дала. Что же с вами? Почему вы не хотите выписываться?
       – Если хочешь быть здоров – позабудь про докторов! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот это вы удачно сказали. Похоже, вам действительно скоро придется о нас навсегда забыть. Хоть вы и говорите, что вы не Ботиночкин, а пророк Заратуштра, я у вас никакой патологии не нахожу. Думаю, что и консилиум тоже не найдет. Вы извините, Ботиночкин Ботинок Ботинович, но, похоже, что вы косите. Вот только зачем? На одну пенсию вы не проживете, а на работу с таким диагнозом не устроитесь.
       – Только от жизни собачьей, – сказал Заратуштра.
       – Жизнь у нас у всех собачья. Но жить – все равно надо.
       – А как же моя фобия? – спросил Заратуштра.
       – Ах да, у вас же фобия… Вы слишком боитесь метеоритов и грозы. Но и тут я боюсь, что вы косите. Ни разу не слышал, чтобы метеорит убил человека.
       – А молния? Меня может убить молния. Или падающий самолет. По-вашему, если меня начинает трясти, когда я выхожу на улицу, то это норма?
       – Ну – ладно. Поверю вам, хоть и не верится. Походите пока к психотерапевту. Полечитесь. Ну а вы, Николай Федорович? Выпить не тянет?
       – Не тянет, – твердо сказал Озабоченный.
       – Вы – эпилептик, поэтому вам даже самую малость нельзя, иначе в какой-то момент все начнется снова.
      Сергей Викторович посмотрел на Леню-барабанщика.
       – А теперь Леня, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?
       – Я воодушевлен! Я буду маршировать в первых рядах!
       – Где маршировать?
       – На парадах!
       – На каких еще парадах?
       – На парадах в Небесном Хитропупинске.
       – Слышал я о Небесном Хитропупинске, – Сергей Викторович укоризненно посмотрел на Давида Давидовича. – Эх, Давид Давидович! Я же просил вас, подумайте, пораскиньте мозгами. Борьба с болезнью зависит и от самого больного, а не только от лекарств. Это и самостоятельное исключение из своего сознания нелогичного. Небесный Хитропупинск – это крайне нелогично, Давид Давидович.
       – Это потому кажется вам нелогично, что вы отступили от марксизма–ленинизма. Я тоже одно время, каюсь, под влиянием пропаганды, отступил от марксизма-ленинизма, И знаете, чем это кончилось? Меня ударило током!
       – И я верю в Небесный Хитропупинск, – сказал Гороховый Суп. – Потому что там не только гороховый суп, но и мясо, и копченая колбаса, и пирожные, и мороженые. Жаль, что вы не можете прописать мне копченую колбасу или пирожное.
       – А ты горбушку черного хлеба чесноком натри – и будет тебе как копченая колбаса. Я дома так делаю, – посоветовал Леня-барабанщик.
       – Дурацкие какие-то у тебя советы! Горбушка – это совсем не то. Эх, колбасы бы!
       – Пойдем со мной, – сказал Сергей Викторович. – У меня есть бутерброд с колбасой, правда, с докторской, но я ведь доктор, мне, наверное, и положено есть докторскую.
       – Не хочу вас как будто объедать. Но с другой стороны вы все-таки человек количественный, а я человек качественный, а количественные люди должны служить людям качественным, давать им котлеты и колбасу.
       – Не давайте ему ничего, Сергей Викторович! Он вконец обнаглел! – сказал Озабоченный.
       – Это не наглость, это святая простота. Пойдем, пойдем.
       – Они вам скоро на шею сядут, – шепнула в дверях медсестра.
       – За двадцать лет еще никто так и не сел, – возразил врач.
      Все трое вышли из палаты.
       – А кто такой Эпикур? – спросил Петя Нирыба, держа в руке смартфон. – Тут написано: «как Эпикур».
       – Это такой древнегреческий философ, – ответил Озабоченный. – Кстати, об Эпикуре, а в связи с ним и о Магдаленке. Уж больно меня эта тема занимает. Ведь можно предположить, что, раз Магдаленка, как истинный эпикуреец, делает это ради собственного удовольствия, попутно доставляя удовольствие другим, то она – это я философствую – достаточно нравственна с эпикурейской точки зрения. 
       – Это не эпикурейская точка зрения, – сказал Философ. – Это может быть точкой зрения другого философа. Был такой, Аристипп. Именно он выше всего ценил плотские удовольствия, а Эпикур выше всего ценил дружбу. Ты почему-то пытаешься эту грешницу оправдать.
       – Я теоретизирую. Ведь не проститутка же она. Была бы проститутка, имела бы выгоду, тогда, может быть, совсем другое дело.
       – Пусть теоретизирует. Теоретизируй, Озабоченный, – сказал Художник. – Мне очень интересно. А вдруг дофилософствуемся до того, что окажется, что она просто святая. Вдруг она как второй Христос, только Христос любил людей духовно безвозмездно, а она физически безвозмездно. Вот сказал, и сам себе удивляюсь, ну не чушь ли? Философия ли это или уже дурдом?
       – Не дурдом. Философия, – сказал Озабоченный.
       – Да она обыкновенная шлюха! О ней и говорить не стоит! – воскликнул Философ.
       – Шлюхи нужны обществу, – сказал Заратуштра. – Шлюхи – это пример того, как добро побеждает мораль.
       – Дерьмо все это! – воскликнул Давид Давидович. – Уж насколько я терпеливый, но вы, двое из ларца, со своим философствованием и мне уже надоели. Больная она на передок и все тут! Какая тут философия!
       – Успокойся, Давид Давидыч, – мягко сказал Заратуштра. – Ну хочешь, мы с тобой коммунистическую песню споем про вождя мирового пролетариата? «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной…»
       – Не трожь святое имя Ленина своим грязным языком!
       – И вправду, здорово обиделся… – огорчился Заратуштра. – Вот только язык у меня не грязный, а бойкий. Грязного я ничего не сказал. Жизнь это, жизнь как она есть. А ты, Озабоченный, запишись все-таки за завтраком ходить.
       – Обязательно запишусь. Мне только интересно, она красивая?
       – Не скажу, чтобы сохранить интригу, – сказал Заратуштра. – Скажу только примету: она все время вместо веера обмахивается бумажным самолетиком. – А о красоте спроси у Философа, может быть, он не хочет сохранить интригу.
       – Философ, а, Философ? Она красивая? Что ты молчишь? Трудно сказать?
       – Трудно… Язык не поворачивается правду о ней сказать…. Какое-то оскорбление получается, оскорбление для всех красивых женщин. Словно на всех красивых женщин ее грязная тень падает. Но она – красивая. Она – удивительно красивая…
 
      
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
      ГЛАВА 16
 
       – Да понимаю я христианство, понимаю! – пылко восклицал Озабоченный. – Я даже готов его ну почти что всей душой принять! Мне нравится и «Возлюби ближнего, как самого себя», и то, что бог нас любит. Я одного не понимаю, как можно игнорировать инстинкт продолжения рода! Как можно отрицать плоть! Ведь это все равно, что учить крокодила хорошим манерам! Плоть, как и крокодил, без мозгов!
       – Современное христианство уже не отрицает плоть. Оно уже сильно изменилось за три тысячи лет, с того времени, когда со дня на день ожидалось второе пришествие. Именно потому, что со дня на день ожидалось второе пришествие, чтобы, якобы встретить его безгрешными, отрицалась плоть, – заметил Философ. – Да, Заратуштра?
       – Верно, – Заратуштра оторвал глаза от газеты. – Но я вот что скажу: тебя, Озабоченный, определенно надо познакомить с Сонечкой Мармеладовой.
       – Называть нашу Магдаленку Сонечкой Мармеладовой – это кощунство!– воскликнул Философ. – Это все равно, что называть Христа бабником. Сонечка Мармеладова не была шлюхой, да еще такой отъявленной. Сонечка Мармеладова кормила семью, потому что ее отец, алкоголик, все пропивал. Сонечка была святой. А наша Магдаленка занимается этим из-за ненасытности.
       – А это в христианстве, да и в любой религии, – грех, – сказал Заратуштра.
       – Я понимаю, что это грех, – согласился Озабоченный. – Но я не понимаю, почему именно это считается грехом. Что тут плохого, если задуматься? Что плохого, если человек доставляет себе и другим удовольствие? Почему в Древнем Израиле побивали камнями за прелюбодеяние, но не побивали за проституцию? Значит, нужна была и им проституция? Значит, не такой уж это грех? Ты подумай над этим, Философ.
       – Замолчи, ты говоришь такие вещи, за которые тебя хочется сжечь на костре! – воскликнул Философ.
       – Ты, между прочим, претендуешь называться философом, вот и объясняй, а не сжигай на костре, – сказал Озабоченный.
       – Не знаю, как объяснить. Знаю только, что я ее боюсь, – сказал Философ. – Меня, например, как хотела взять? Вытащила из кармана презерватив и манит меня им, манит.
       – Ну а ты? – спросил Озабоченный.
       – Да я просто испугался!
       – Я бы не испугался! – сказал Озабоченный. 
       – Потому я тебе, величайшему герою, и говорю: запишись у медсестры ходить за едой, – сказал Заратуштра.
       – А если она кого-нибудь другого выберет? Я и прыщавый, и горбатый. Урод я.
       – А ты тоже возьми презерватив и помани ее, – сказал Художник.
       – Не говорите такие уродливые вещи, коробит! – крикнул Давид Давидович.
       – Такова проза жизни. Она и уродлива тоже, это в стихах все красиво. Хотя в принципе – то же самое, – сказал Заратуштра и процитировал:
 
     «Я ошибся, кусты этих чащ
      Не плющом перевиты, а хмелем.
      Ну – так лучше давай с тобой плащ
      В ширину под собой расстелем»
 
      Так говорит Пастернак. Не коробит?
       – От любви не коробит, – сказал Философ. 
       – А иного, может быть, и от Пастернака коробит, – сказал Заратуштра. – Для ханжи, может быть, и «свеча горела на столе, свеча горела» – порнография, и ее нужно запретить. На деле же в мире мало вещей, которые категорически нужно запретить. Ну, разве что детскую порнографию. Вы отстали от жизни. Я это вам говорю, Философу и Давид Давидовичу. Доказано, что мир больше выигрывает от позволения, чем от запрещения. Пример тому – Единый Англосаксонский Союз. В нем почти все позволено, и он процветает. Англосаксонский Союз и есть пока что мера всех вещей. Да и Европа тоже.
       – Мера всех вещей – Бог, а не Америка или Европа, – сказал Философ. – Только я его еще не открыл.
       – Нет, пожалуй, не Америка мера всех вещей, а человеческая совокупность, – поправился Заратуштра. – Только нельзя ждать от нее, чтобы она сразу все отмеряла, она отмеряет постепенно. Тезис – антитезис – синтез.
       – Санитар! – донесся старческий женский крик. – Ты почему позволяешь этим идиотам шляться по коридору!? Ну-ка загони их в палаты!
       – А вот еще одна уродливая сторона жизни, – заметил Заратуштра.
       – И это психиатр, долженствующий быть целителем душ! – воскликнул Озабоченный.
       – Ничего, ей, наверное, уже скоро на пенсию, – сказал Давид Давидович.
       – Да она уже на пенсии, но все же никак не может не калечить людей! – еще более возвысил голос Озабоченный.
       – При коммунизме такого не было!
       – Ради Бога, Давид Давидыч, не надо про коммунизм, а то опять поссоримся! – просительно, с надрывом произнес Озабоченный.
       – А что такое чванство? – спросил Петя. – Вот тут, в газете, написано слово «чванство».
       – Это, Петя, высокомерие, с которым чиновники относятся к людям в капиталистических странах, – пояснил Давид Давидович.
       – Ну вот, опять! – воскликнул Озабоченный.
       – Давно бы пора тебе смириться, – сказал Заратуштра. – Тем более что Давид Давидыч – хороший человек. А ты сам говорил, что главное – чтобы человек был хорошим, а не его политические воззрения.
       – Обход, обход! – донеслось из коридора. – Все по палатам!
       – А у тебя кто лечащий врач? – спросил Философ Петю Нирыбу.
       – Не знаю, как ее зовут. Та, что кричала: «загони идиотов в палаты»!
       – Маргарита Васильевна, – сказал Философ. – Не повезло тебе. Галоперидол колют?
       – Не знаю.
       – А аминазин?
       – Тоже не знаю.
       – Хорошо, что у нас Сергей Викторович врач, – сказал Озабоченный. – А то бы эта дура всем нам либо галоперидол, либо аминазин, либо все вместе, коктейль. А впрочем, лишь бы корректор давали. Он снимает побочные действия. Если бы ему давали галоперидол и аминазин, а корректор не давали, он бы уже на стену лез, – сказал Озабоченный.
       – Не дают ему ни галоперидол, ни аминазин, я видел, – сказал Художник.
       – Редкость для этой суки, – выругался Озабоченный.
       – Не ругайте врачей, – почему-то прошептал Леня-барабанщик. – Они все слышат. Видите эти микрофоны на потолке? Через них они все и слышат.
       – Эх ты! – сказал Озабоченный. – Да что там! Барабанщик – он и есть барабанщик! Какие микрофоны! Это пожарная сигнализация!
       – А может, и вправду, микрофоны? – предположил Философ. – Еще с советских времен остались, чтобы подслушивать разговоры диссидентов.
       – И ты туда же, Философ? Ну, ты меня удивляешь! – сказал Озабоченный.
       – А откуда же тогда Маргарита Васильевна знает все наши прозвища и обращается не по фамилии, а по прозвищу. Значит, где-то есть микрофоны? Просто они спрятаны. В стены замурованы, наверное, – предположил Философ.
 
      ГЛАВА 17
 
      По темной, уже пустынной в это время улице ехал белый фургон. 
       – Как ты думаешь, мы хорошо их связали, не развяжутся? – тревожился Сундук.
       – Это, бля, от веревок можно освободиться, а от липкой ленты – никогда, – сказал сидевший за рулем Китаец.
       – Ну, может, бля, все же как-нибудь развяжутся, – продолжал тревожиться Сундук.
       – Стремный ты какой-то, – сказал Китаец.
       – А тебе не стремно? А если, бля, патруль нас остановит? Рискуем мы, Сеня! Ох как рискуем!
       – Кто не рискует…. Сам, бля, знаешь.
       Позади послышался вой полицейской сирены.
       – Ну вот ты и накаркал, придурок! Так, бля, я спокоен, я совершенно спокоен. Спокойненько себе еду на дачу, – бормотал Китаец, тормозя.
      Позади остановилась патрульная машина, из нее вышел полицейский и подошел со стороны водителя.
       – Ваши права.
      Китаец протянул права брата. Полицейский посмотрел на права, потом на Китайца, посветил фонариком на Сундука и приказал открыть фургон.
       – Да там ничего нет, – стараясь не выдать нервного напряжения, сказал Китаец. – Так, всякое барахло для дачи.
       – Откройте фургон, – повторил полицейский.
       – Да там ничего такого нет, – снова сказал Китаец.
       – Откройте фургон, – не отставал полицейский.
      Китаец, от страха испытывая внутреннюю дрожь, вылез из машины и вместе с полицейским подошел к задней двери машины. Но только он взялся за ручку двери, как мимо пронесся белый БМВ.
       – Белый БМВ! – закричал из патрульной машины другой полицейский. – Нам ориентировку дали на белый БМВ, а не на Мерседес!
      Полицейский быстро отдал Китайцу права, вернулся к патрульной машине, и скоро она помчалась следом за белым БМВ.
       – Уф… пронесло, бля, – выдохнул Китаец, садясь в машину.
       – Пронесло, – вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, сказал Сундук. – А что было бы, если бы они стали стучать?
       – Да спят они еще!
       – А долго, бля, хлороформ держит?
       – Точно не знаю, бля, но долго, раз операции под ним проводят.
 
      Иван, связанный по рукам и ногам липкой лентой и с ней же на рту, пришел в себя и огляделся. В жиденьком свете лампы было видно, что рядом сидит Заратуштра. Справа от Ивана, тоже связанная, лежала Герда.
       – А прохладный в этом году май выдался, – сказал Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – промычал Иван сквозь липкую ленту.
       – В прошлом году в это время уже тепло было, уже купались, – продолжал измываться Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – снова промычал Иван.
       – А впрочем, может быть, я что-то путаю. Может, это было в Монте-Карло. Ну что же вы молчите? Я из кожи вон лезу, пытаюсь вести светскую беседу по-английски, то есть ни о чем, чтобы никого не обидеть, а он – ни гугу. Где ваша вежливость? Спросили бы: как вам сегодняшняя погода? Неужели это так трудно?
       – Ммы. Ммы… – снова промычал Иван.
       – Ах, простите. Как я сразу не понял, что вам говорить затруднительно.
      Он нагнулся и сорвал липкую ленту с губ Ивана.
       – Помогите развязать руки, – сказал Иван. – Если вы только мне не враг.
       – Я вам не враг, – разрезав перочинным ножиком ленту, обмотанную вокруг запястий Ивана, сказал Заратуштра. – Вы сами себе враг. Когда один клин вышибаешь другим клином, все равно остаешься с клином. Нет, никогда вы не станете мудрецом.
      Он отдал ножик Ивану.
      Тот сорвал липкую ленту со рта Герды и разрезал ленту на запястьях. Герда зашевелилась.
       – Где моя сумочка? – спросила она.
       – Наверное, под тобой, раз у тебя ее ремешок на плече. А где Ботиночкин?
       – Какой Ботиночкин?
       – Наверное, умудрился выскочить через боковую дверь… – сказал Иван.
       – Какой Ботиночкин? – снова спросила Герда.
       – Меценат.
 
      Через некоторое время Китаец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к реке, и чуть не доезжая до обрыва, остановился. Друзья вышли и подошли к задней двери фургона.
       – Вовремя, бля, нам это козел подвернулся. Теперь, когда у нас есть его паспорт с адресом и ключи от квартиры, будем, бля, надеяться, что те деньги у него дома, – открывая двери, проговорил Китаец.
      В свете луны и жиденьком свете лампы, освещавшей внутренность фургона, было видно, что, хотя ноги пленников были стянуты липкой лентой, руки и рты их оказались свободны.
       – Ты смотри, бля, – удивился Китаец, посветив еще и мощным фонарем. – Как, бля, им это удалось?
       – Отпустите нас, пожалуйста! – жалобно заговорила Герда. – Ну пожалуйста! Мы никому не скажем! Ну пожалуйста!
       – Нет, коза драная. У нас, бля, другие планы. Мы тебя сначала изнасилуем, а потом утопим обоих в реке. Тут вас не найдут, тут, бля, больше пятнадцати метров глубина. Тяни ее сюда, Сундук.
       – Ну – это все вряд ли! – уже весело проговорила Герда, резко выдернула из-за спины револьвер и сделала два выстрела. Друзья застонали и, схватившись за животы, повалились на землю.
       – Давай, быстрее освобождай мне ноги! – приказала Герда Ивану.
      Пока Иван освобождал Герде ноги, а бандиты, обливаясь кровью, корчились от боли на земле, Герда ядовито проговаривала:
       – Поторопились вы на радостях, поторопились. Спешка фраеров сгубила. Не потрудились ко мне в сумочку заглянуть.
      Она вылезла из фургона, встала возле поверженных врагов и пнула ногой Китайцу в голову.
       – Не бей их, – сказал Иван. – Это не по-сверхчеловечески.
      Герда посерьезнела.
       – А и впрямь не по-сверхчеловечески, – сказала она. – Я сама себя унижаю. Прочь эмоции, если ты сверхчеловек! Хочешь пристрелить кого-нибудь из этих гадов? – она протянула Ивану револьвер.
       – Нет, Герда.
       – А мне очень хочется.
      Она наклонилась, хладнокровно выстрелила каждому в голову и положила револьвер в сумочку.
       – Теперь надо их обыскать и забрать телефоны, чтобы не было сигнала. Нет, раздеться надо.
      Зазвонил смартфон, и Герда вынула его из сумочки.
       – Ничего не случилось, – сказала она. – Просто сегодня я переночую у Ивана. Не надо нравоучений…. Потом поговорим.
       – А теперь давай разденемся, – сказала Герда, пряча смартфон в сумочку.
       – Зачем? – спросил Иван.
       – Чтобы не испачкаться их кровью, когда будем их в фургон загружать.
       – Ты хочешь утопить их вместе с машиной? Я к тому, что там два бетонных блока есть в багажнике.
       – Если с машиной, то мы не оставим никаких следов.
       – А и вправду, – согласился Иван.
      Оба стали раздеваться. И, к удивлению Ивана, Герда сняла и трусики.
       – И ты снимай, – сказала она. – Или стесняешься? Если стесняешься, то представь себе, что ты нудист.
       – Сейчас не до стеснительности, – сказал Иван и, помедлив, начал все же снимать трусы.
      Герда тем временем подобрала фонарь и забрала у мертвых смартфоны. Смартфоны она раскурочила перочинным ножиком, вынула аккумуляторы и бросила все в воду.
      Худенького Сеню удалось затащить в машину сравнительно легко, но с более крупным Гошей пришлось повозиться. Наконец справились и с ним, и Герда села за руль. Иван, чтобы смыть кровь, спустился к воде правее от обрыва, где берег был покатый, а Герда, развернувшись, отъехала от реки метров на сто, снова развернулась, и, набирая все большую и большую скорость, помчалась к обрыву. Вот колеса оторвались от земли, машина повисла над темной гладью реки и, пролетев немного, рухнула в воду.
       – Быстрее из машины! Быстрее! – закричал Иван, что было совсем лишним. Машина не погружалась так быстро, чтобы создать Герде какие-то трудности со спасением. Машина погружалась относительно медленно. Так, что Герда смогла выбраться из нее задолго до полного погружения.
       – Ты помылся? – спросила она, выходя из воды.
       – Вроде все смыл.
       – Так одевайся уже. Простынешь, – одевая трусики, сказала Герда.
      Оба оделись. Зуб не попадал на зуб, и пришлось основательно подвигаться, чтобы унять дрожь.
       – Получай фашист гранату! – энергично похлопывая себя по плечам, весело говорила Герда. – Как мы их, а?
       – Мы убили, – сказал Иван.
       – Мы не людей убили, мы убили мерзавцев. Неужели тебе их жалко?
       – Нет, не жалко. Но все же мы убили.
       – Не мудрствуй и не морализируй. Мы не могли иначе.
       – Да, пожалуй.
       – Я даже испытала наслаждение. И одновременно чувство выполненного долга. Но больше – наслаждения.
       – Даже так? – спросил Иван.
       – Даже так. И мне не стыдно. Ну все, пошли вон туда. Там, где шалаш. Надо как-то скоротать время до утра.
       – А вдруг там кто-то есть в шалаше? – сказал Иван на ходу. – Тогда и их тоже тебе придется убить.
       – Опять морализируешь?
       – Забыл, что ты сверхчеловек, а значит, твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было.
       – Ты серьезно, или иронизируешь?
       – Я задаю себе серьезный вопрос: в самом ли деле твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было?
       – Позволь мне не отвечать, – сказала Герда и, подойдя к шалашу, добавила: – Слава богу, он старый. Видишь, хвоя порыжела? – светя фонарем, сказала Герда, подходя к шалашу и заглядывая в него. Хвоя, которой он был устлан изнутри, тоже была явно прошлогодняя.
       – Скорее всего, здесь давно уже никого не было.
       – Слава богу, – сказал Иван и вдруг закричал: – Черт! Черт!
       – Что такое? – встревожилась Герда.
       – У них остался мой паспорт и ключи от квартиры!
       – Их в карманах не было.
       – Наверное, в бардачке!
      Иван повернул в обратную сторону и на ходу снял куртку.
       – Стой, – сказала Герда. – Тебе нырять нельзя. У тебя только позавчера было сотрясение мозга. Я нырну. Лучше возьми фонарь и свети мне, когда я буду нырять.
       – Ты и так долго была в воде. Ты можешь переохладиться.
       – Я закаленная. Я даже была моржом, – сказала Герда, быстро скинула с себя всю одежду и вошла в реку. Ее долго не было, и Иван уже начал волноваться, но тут Герда вынырнула.
       – Есть, есть! – закричала она, подплыла, выкарабкалась на берег и протянула Ивану паспорт и ключ. – Ну? Разве я не сверхчеловек? – сказала она, стуча зубами и одеваясь.
       – Не знаю. Знаю только, что ты настоящий герой.
      Они пошли к шалашу и залезли в него.
       – Не очень-то мягко будет спать, – сказала Герда, присаживаясь на бурую хвою.
       – Ты будешь спать? – спросил Иван
       – Если холод позволит. А что делать? Автобусы еще не ходят, – она легла. – И ты ложись. И прижмись ко мне покрепче, согреться надо. Только без свободомыслия. Мы ведь не собираемся заводить детей? Только чтобы согреться. 
 
      ГЛАВА 18
 
       – Ну, как наши дела? – спросил, входя в палату, врач, плотный, кругленький, чуть седоватый мужчина лет пятидесяти с веселыми маленькими глазками. – Начнем с вас, Олег Николаевич. Тоски нет?
       – Вообще-то я чувствую себя хорошо, но кое-что действительно тревожит, – ответил Философ. – Вы заказали табличку «Кафедра ревнителей религиозной философии»?
       – Еще не заказал.
       – Поспешите заказать, чтобы, когда к нам приедут иностранные делегации с Запада перенимать опыт, было наглядно ясно, что мы здесь дурака не валяем, что у нас здесь кафедра. Да и вам какой почет будет на Западе, что вы все-таки осмелились на такое неслыханное вольнодумство, как религиозно-философская кафедра при таких обстоятельствах. Вы меня понимаете?
       – Я вас прекрасно понимаю, Олег Николаевич. Но и вы меня тоже поймите. Задолго до того как начнут приезжать иностранные делегации, которые, может быть, меня и вас поймут, потому что Запад есть Запад, нас могут посетить другие, назовем их тоже условно делегациями, которые нас не поймут, потому что дикость есть дикость. Вы меня понимаете? Так что философствуйте сколько угодно, но табличку я позволить не могу. С моей стороны это выглядело бы даже неким издевательством, не знаю, поймете ли вы. Да, а почему «религиозная философия»? Вы же не верите в бога?
       – Я не верю в библейского бога, он ложный, потому что его творили одни невежественные люди для других невежественных людей.
       – Отчего вы так сурово, в библии много мудрых и добрых истин. 
       – Добрые и мудрые истины, конечно, есть. Науки нет. Сплошные мифы. Мой же бог, бог образованного человека для другого образованного человека. И мой бог будет совершенно определенным, моя библия не будет туманной и противоречивой, не потребует истолкования, оправдания, не будет разных трактовок, а потому все другие религии постепенно исчезнут, даже все секты исчезнут, и в мире будет единая религия, а меня назовут ее пророком.
       – Но ведь ваш бог, пусть он даже не из сказки или не из легенды, все равно будет всего лишь умозрителен?
       – Но согласитесь, Сергей Викторович, и атом вначале был умозрителен, но потом, с развитием науки, эта умозрительность подтверждалась опытом, исследовалась, снова подтверждалась опытом, и теперь мы совершенно уверены, что атом именно такой, четкий и ясный: внутри – ядро из протонов и нейтронов, а вокруг вращаются электроны. И мой бог будет таким же четким и ясным, как атом.
       – Ну что ж, желаю вам умоузреть нового бога, Олег Николаевич. Ну а вы как, Максименко?
       – Задумал написать новый «Черный квадрат». Сейчас усиленно над ним размышляю, чтобы не подумали, что я написал «Черный квадрат» только потому, что поленился думать.
       – Если хотите знать мнение просто человека, то «Черный квадрат» – это отрицание живописи как таковой, а если хотите знать мнение психиатра, то «Черный квадрат» – это настроение Малевича в определенный жизненный момент. Скажем прямо, паскудное было у него настроение. А может быть, и прав Олдос Хаксли, что в современном искусстве так боятся сказать банальность, что, либо ничего не говорят, либо говорят чушь. И все-таки, раз вы поклонник современного искусства, я вам советую, если уж писать квадрат, то писать его голубым или оранжевым. И даже не советую, а, скажем, прописываю, как врач, что-нибудь повеселее. Не черное. Напишите, например, восходящее оранжевое солнце. Напишите то, что бы радовало людей. Не черное.
      Сергей Викторович повернулся к Давиду Давидовичу. – А теперь вы, Давид Давидович. Вы как?
       – Плохо мне, потому что плохо пролетариату.
       – Ничего, не сразу Хитропупинск строился. Да и не только пролетариату плохо, интеллигенции тоже не сладко приходится. Будем верить в лучшее.
       – Я верю в лучшее.
       – Ну и слава богу. Теперь… – он пристально, с прищуром посмотрел на Заратуштру.
       – Собака бывает кусачей! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот вас я, Ботиночкин, не совсем понимаю. Бессонницу мы вылечили, а остальное…. Нейробиология у вас в норме, анализы на шизофрению – тоже. Томография – тоже ничего не дала. Что же с вами? Почему вы не хотите выписываться?
       – Если хочешь быть здоров – позабудь про докторов! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот это вы удачно сказали. Похоже, вам действительно скоро придется о нас навсегда забыть. Хоть вы и говорите, что вы не Ботиночкин, а пророк Заратуштра, я у вас никакой патологии не нахожу. Думаю, что и консилиум тоже не найдет. Вы извините, Ботиночкин Ботинок Ботинович, но, похоже, что вы косите. Вот только зачем? На одну пенсию вы не проживете, а на работу с таким диагнозом не устроитесь.
       – Только от жизни собачьей, – сказал Заратуштра.
       – Жизнь у нас у всех собачья. Но жить – все равно надо.
       – А как же моя фобия? – спросил Заратуштра.
       – Ах да, у вас же фобия… Вы слишком боитесь метеоритов и грозы. Но и тут я боюсь, что вы косите. Ни разу не слышал, чтобы метеорит убил человека.
       – А молния? Меня может убить молния. Или падающий самолет. По-вашему, если меня начинает трясти, когда я выхожу на улицу, то это норма?
       – Ну – ладно. Поверю вам, хоть и не верится. Походите пока к психотерапевту. Полечитесь. Ну а вы, Николай Федорович? Выпить не тянет?
       – Не тянет, – твердо сказал Озабоченный.
       – Вы – эпилептик, поэтому вам даже самую малость нельзя, иначе в какой-то момент все начнется снова.
      Сергей Викторович посмотрел на Леню-барабанщика.
       – А теперь Леня, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?
       – Я воодушевлен! Я буду маршировать в первых рядах!
       – Где маршировать?
       – На парадах!
       – На каких еще парадах?
       – На парадах в Небесном Хитропупинске.
       – Слышал я о Небесном Хитропупинске, – Сергей Викторович укоризненно посмотрел на Давида Давидовича. – Эх, Давид Давидович! Я же просил вас, подумайте, пораскиньте мозгами. Борьба с болезнью зависит и от самого больного, а не только от лекарств. Это и самостоятельное исключение из своего сознания нелогичного. Небесный Хитропупинск – это крайне нелогично, Давид Давидович.
       – Это потому кажется вам нелогично, что вы отступили от марксизма–ленинизма. Я тоже одно время, каюсь, под влиянием пропаганды, отступил от марксизма-ленинизма, И знаете, чем это кончилось? Меня ударило током!
       – И я верю в Небесный Хитропупинск, – сказал Гороховый Суп. – Потому что там не только гороховый суп, но и мясо, и копченая колбаса, и пирожные, и мороженые. Жаль, что вы не можете прописать мне копченую колбасу или пирожное.
       – А ты горбушку черного хлеба чесноком натри – и будет тебе как копченая колбаса. Я дома так делаю, – посоветовал Леня-барабанщик.
       – Дурацкие какие-то у тебя советы! Горбушка – это совсем не то. Эх, колбасы бы!
       – Пойдем со мной, – сказал Сергей Викторович. – У меня есть бутерброд с колбасой, правда, с докторской, но я ведь доктор, мне, наверное, и положено есть докторскую.
       – Не хочу вас как будто объедать. Но с другой стороны вы все-таки человек количественный, а я человек качественный, а количественные люди должны служить людям качественным, давать им котлеты и колбасу.
       – Не давайте ему ничего, Сергей Викторович! Он вконец обнаглел! – сказал Озабоченный.
       – Это не наглость, это святая простота. Пойдем, пойдем.
       – Они вам скоро на шею сядут, – шепнула в дверях медсестра.
       – За двадцать лет еще никто так и не сел, – возразил врач.
      Все трое вышли из палаты.
       – А кто такой Эпикур? – спросил Петя Нирыба, держа в руке смартфон. – Тут написано: «как Эпикур».
       – Это такой древнегреческий философ, – ответил Озабоченный. – Кстати, об Эпикуре, а в связи с ним и о Магдаленке. Уж больно меня эта тема занимает. Ведь можно предположить, что, раз Магдаленка, как истинный эпикуреец, делает это ради собственного удовольствия, попутно доставляя удовольствие другим, то она – это я философствую – достаточно нравственна с эпикурейской точки зрения. 
       – Это не эпикурейская точка зрения, – сказал Философ. – Это может быть точкой зрения другого философа. Был такой, Аристипп. Именно он выше всего ценил плотские удовольствия, а Эпикур выше всего ценил дружбу. Ты почему-то пытаешься эту грешницу оправдать.
       – Я теоретизирую. Ведь не проститутка же она. Была бы проститутка, имела бы выгоду, тогда, может быть, совсем другое дело.
       – Пусть теоретизирует. Теоретизируй, Озабоченный, – сказал Художник. – Мне очень интересно. А вдруг дофилософствуемся до того, что окажется, что она просто святая. Вдруг она как второй Христос, только Христос любил людей духовно безвозмездно, а она физически безвозмездно. Вот сказал, и сам себе удивляюсь, ну не чушь ли? Философия ли это или уже дурдом?
       – Не дурдом. Философия, – сказал Озабоченный.
       – Да она обыкновенная шлюха! О ней и говорить не стоит! – воскликнул Философ.
       – Шлюхи нужны обществу, – сказал Заратуштра. – Шлюхи – это пример того, как добро побеждает мораль.
       – Дерьмо все это! – воскликнул Давид Давидович. – Уж насколько я терпеливый, но вы, двое из ларца, со своим философствованием и мне уже надоели. Больная она на передок и все тут! Какая тут философия!
       – Успокойся, Давид Давидыч, – мягко сказал Заратуштра. – Ну хочешь, мы с тобой коммунистическую песню споем про вождя мирового пролетариата? «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной…»
       – Не трожь святое имя Ленина своим грязным языком!
       – И вправду, здорово обиделся… – огорчился Заратуштра. – Вот только язык у меня не грязный, а бойкий. Грязного я ничего не сказал. Жизнь это, жизнь как она есть. А ты, Озабоченный, запишись все-таки за завтраком ходить.
       – Обязательно запишусь. Мне только интересно, она красивая?
       – Не скажу, чтобы сохранить интригу, – сказал Заратуштра. – Скажу только примету: она все время вместо веера обмахивается бумажным самолетиком. – А о красоте спроси у Философа, может быть, он не хочет сохранить интригу.
       – Философ, а, Философ? Она красивая? Что ты молчишь? Трудно сказать?
       – Трудно… Язык не поворачивается правду о ней сказать…. Какое-то оскорбление получается, оскорбление для всех красивых женщин. Словно на всех красивых женщин ее грязная тень падает. Но она – красивая. Она – удивительно красивая…
 
      
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
      ГЛАВА 16
 
       – Да понимаю я христианство, понимаю! – пылко восклицал Озабоченный. – Я даже готов его ну почти что всей душой принять! Мне нравится и «Возлюби ближнего, как самого себя», и то, что бог нас любит. Я одного не понимаю, как можно игнорировать инстинкт продолжения рода! Как можно отрицать плоть! Ведь это все равно, что учить крокодила хорошим манерам! Плоть, как и крокодил, без мозгов!
       – Современное христианство уже не отрицает плоть. Оно уже сильно изменилось за три тысячи лет, с того времени, когда со дня на день ожидалось второе пришествие. Именно потому, что со дня на день ожидалось второе пришествие, чтобы, якобы встретить его безгрешными, отрицалась плоть, – заметил Философ. – Да, Заратуштра?
       – Верно, – Заратуштра оторвал глаза от газеты. – Но я вот что скажу: тебя, Озабоченный, определенно надо познакомить с Сонечкой Мармеладовой.
       – Называть нашу Магдаленку Сонечкой Мармеладовой – это кощунство!– воскликнул Философ. – Это все равно, что называть Христа бабником. Сонечка Мармеладова не была шлюхой, да еще такой отъявленной. Сонечка Мармеладова кормила семью, потому что ее отец, алкоголик, все пропивал. Сонечка была святой. А наша Магдаленка занимается этим из-за ненасытности.
       – А это в христианстве, да и в любой религии, – грех, – сказал Заратуштра.
       – Я понимаю, что это грех, – согласился Озабоченный. – Но я не понимаю, почему именно это считается грехом. Что тут плохого, если задуматься? Что плохого, если человек доставляет себе и другим удовольствие? Почему в Древнем Израиле побивали камнями за прелюбодеяние, но не побивали за проституцию? Значит, нужна была и им проституция? Значит, не такой уж это грех? Ты подумай над этим, Философ.
       – Замолчи, ты говоришь такие вещи, за которые тебя хочется сжечь на костре! – воскликнул Философ.
       – Ты, между прочим, претендуешь называться философом, вот и объясняй, а не сжигай на костре, – сказал Озабоченный.
       – Не знаю, как объяснить. Знаю только, что я ее боюсь, – сказал Философ. – Меня, например, как хотела взять? Вытащила из кармана презерватив и манит меня им, манит.
       – Ну а ты? – спросил Озабоченный.
       – Да я просто испугался!
       – Я бы не испугался! – сказал Озабоченный. 
       – Потому я тебе, величайшему герою, и говорю: запишись у медсестры ходить за едой, – сказал Заратуштра.
       – А если она кого-нибудь другого выберет? Я и прыщавый, и горбатый. Урод я.
       – А ты тоже возьми презерватив и помани ее, – сказал Художник.
       – Не говорите такие уродливые вещи, коробит! – крикнул Давид Давидович.
       – Такова проза жизни. Она и уродлива тоже, это в стихах все красиво. Хотя в принципе – то же самое, – сказал Заратуштра и процитировал:
 
     «Я ошибся, кусты этих чащ
      Не плющом перевиты, а хмелем.
      Ну – так лучше давай с тобой плащ
      В ширину под собой расстелем»
 
      Так говорит Пастернак. Не коробит?
       – От любви не коробит, – сказал Философ. 
       – А иного, может быть, и от Пастернака коробит, – сказал Заратуштра. – Для ханжи, может быть, и «свеча горела на столе, свеча горела» – порнография, и ее нужно запретить. На деле же в мире мало вещей, которые категорически нужно запретить. Ну, разве что детскую порнографию. Вы отстали от жизни. Я это вам говорю, Философу и Давид Давидовичу. Доказано, что мир больше выигрывает от позволения, чем от запрещения. Пример тому – Единый Англосаксонский Союз. В нем почти все позволено, и он процветает. Англосаксонский Союз и есть пока что мера всех вещей. Да и Европа тоже.
       – Мера всех вещей – Бог, а не Америка или Европа, – сказал Философ. – Только я его еще не открыл.
       – Нет, пожалуй, не Америка мера всех вещей, а человеческая совокупность, – поправился Заратуштра. – Только нельзя ждать от нее, чтобы она сразу все отмеряла, она отмеряет постепенно. Тезис – антитезис – синтез.
       – Санитар! – донесся старческий женский крик. – Ты почему позволяешь этим идиотам шляться по коридору!? Ну-ка загони их в палаты!
       – А вот еще одна уродливая сторона жизни, – заметил Заратуштра.
       – И это психиатр, долженствующий быть целителем душ! – воскликнул Озабоченный.
       – Ничего, ей, наверное, уже скоро на пенсию, – сказал Давид Давидович.
       – Да она уже на пенсии, но все же никак не может не калечить людей! – еще более возвысил голос Озабоченный.
       – При коммунизме такого не было!
       – Ради Бога, Давид Давидыч, не надо про коммунизм, а то опять поссоримся! – просительно, с надрывом произнес Озабоченный.
       – А что такое чванство? – спросил Петя. – Вот тут, в газете, написано слово «чванство».
       – Это, Петя, высокомерие, с которым чиновники относятся к людям в капиталистических странах, – пояснил Давид Давидович.
       – Ну вот, опять! – воскликнул Озабоченный.
       – Давно бы пора тебе смириться, – сказал Заратуштра. – Тем более что Давид Давидыч – хороший человек. А ты сам говорил, что главное – чтобы человек был хорошим, а не его политические воззрения.
       – Обход, обход! – донеслось из коридора. – Все по палатам!
       – А у тебя кто лечащий врач? – спросил Философ Петю Нирыбу.
       – Не знаю, как ее зовут. Та, что кричала: «загони идиотов в палаты»!
       – Маргарита Васильевна, – сказал Философ. – Не повезло тебе. Галоперидол колют?
       – Не знаю.
       – А аминазин?
       – Тоже не знаю.
       – Хорошо, что у нас Сергей Викторович врач, – сказал Озабоченный. – А то бы эта дура всем нам либо галоперидол, либо аминазин, либо все вместе, коктейль. А впрочем, лишь бы корректор давали. Он снимает побочные действия. Если бы ему давали галоперидол и аминазин, а корректор не давали, он бы уже на стену лез, – сказал Озабоченный.
       – Не дают ему ни галоперидол, ни аминазин, я видел, – сказал Художник.
       – Редкость для этой суки, – выругался Озабоченный.
       – Не ругайте врачей, – почему-то прошептал Леня-барабанщик. – Они все слышат. Видите эти микрофоны на потолке? Через них они все и слышат.
       – Эх ты! – сказал Озабоченный. – Да что там! Барабанщик – он и есть барабанщик! Какие микрофоны! Это пожарная сигнализация!
       – А может, и вправду, микрофоны? – предположил Философ. – Еще с советских времен остались, чтобы подслушивать разговоры диссидентов.
       – И ты туда же, Философ? Ну, ты меня удивляешь! – сказал Озабоченный.
       – А откуда же тогда Маргарита Васильевна знает все наши прозвища и обращается не по фамилии, а по прозвищу. Значит, где-то есть микрофоны? Просто они спрятаны. В стены замурованы, наверное, – предположил Философ.
 
      ГЛАВА 17
 
      По темной, уже пустынной в это время улице ехал белый фургон. 
       – Как ты думаешь, мы хорошо их связали, не развяжутся? – тревожился Сундук.
       – Это, бля, от веревок можно освободиться, а от липкой ленты – никогда, – сказал сидевший за рулем Китаец.
       – Ну, может, бля, все же как-нибудь развяжутся, – продолжал тревожиться Сундук.
       – Стремный ты какой-то, – сказал Китаец.
       – А тебе не стремно? А если, бля, патруль нас остановит? Рискуем мы, Сеня! Ох как рискуем!
       – Кто не рискует…. Сам, бля, знаешь.
       Позади послышался вой полицейской сирены.
       – Ну вот ты и накаркал, придурок! Так, бля, я спокоен, я совершенно спокоен. Спокойненько себе еду на дачу, – бормотал Китаец, тормозя.
      Позади остановилась патрульная машина, из нее вышел полицейский и подошел со стороны водителя.
       – Ваши права.
      Китаец протянул права брата. Полицейский посмотрел на права, потом на Китайца, посветил фонариком на Сундука и приказал открыть фургон.
       – Да там ничего нет, – стараясь не выдать нервного напряжения, сказал Китаец. – Так, всякое барахло для дачи.
       – Откройте фургон, – повторил полицейский.
       – Да там ничего такого нет, – снова сказал Китаец.
       – Откройте фургон, – не отставал полицейский.
      Китаец, от страха испытывая внутреннюю дрожь, вылез из машины и вместе с полицейским подошел к задней двери машины. Но только он взялся за ручку двери, как мимо пронесся белый БМВ.
       – Белый БМВ! – закричал из патрульной машины другой полицейский. – Нам ориентировку дали на белый БМВ, а не на Мерседес!
      Полицейский быстро отдал Китайцу права, вернулся к патрульной машине, и скоро она помчалась следом за белым БМВ.
       – Уф… пронесло, бля, – выдохнул Китаец, садясь в машину.
       – Пронесло, – вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, сказал Сундук. – А что было бы, если бы они стали стучать?
       – Да спят они еще!
       – А долго, бля, хлороформ держит?
       – Точно не знаю, бля, но долго, раз операции под ним проводят.
 
      Иван, связанный по рукам и ногам липкой лентой и с ней же на рту, пришел в себя и огляделся. В жиденьком свете лампы было видно, что рядом сидит Заратуштра. Справа от Ивана, тоже связанная, лежала Герда.
       – А прохладный в этом году май выдался, – сказал Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – промычал Иван сквозь липкую ленту.
       – В прошлом году в это время уже тепло было, уже купались, – продолжал измываться Заратуштра.
       – Ммы, ммы… – снова промычал Иван.
       – А впрочем, может быть, я что-то путаю. Может, это было в Монте-Карло. Ну что же вы молчите? Я из кожи вон лезу, пытаюсь вести светскую беседу по-английски, то есть ни о чем, чтобы никого не обидеть, а он – ни гугу. Где ваша вежливость? Спросили бы: как вам сегодняшняя погода? Неужели это так трудно?
       – Ммы. Ммы… – снова промычал Иван.
       – Ах, простите. Как я сразу не понял, что вам говорить затруднительно.
      Он нагнулся и сорвал липкую ленту с губ Ивана.
       – Помогите развязать руки, – сказал Иван. – Если вы только мне не враг.
       – Я вам не враг, – разрезав перочинным ножиком ленту, обмотанную вокруг запястий Ивана, сказал Заратуштра. – Вы сами себе враг. Когда один клин вышибаешь другим клином, все равно остаешься с клином. Нет, никогда вы не станете мудрецом.
      Он отдал ножик Ивану.
      Тот сорвал липкую ленту со рта Герды и разрезал ленту на запястьях. Герда зашевелилась.
       – Где моя сумочка? – спросила она.
       – Наверное, под тобой, раз у тебя ее ремешок на плече. А где Ботиночкин?
       – Какой Ботиночкин?
       – Наверное, умудрился выскочить через боковую дверь… – сказал Иван.
       – Какой Ботиночкин? – снова спросила Герда.
       – Меценат.
 
      Через некоторое время Китаец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к реке, и чуть не доезжая до обрыва, остановился. Друзья вышли и подошли к задней двери фургона.
       – Вовремя, бля, нам это козел подвернулся. Теперь, когда у нас есть его паспорт с адресом и ключи от квартиры, будем, бля, надеяться, что те деньги у него дома, – открывая двери, проговорил Китаец.
      В свете луны и жиденьком свете лампы, освещавшей внутренность фургона, было видно, что, хотя ноги пленников были стянуты липкой лентой, руки и рты их оказались свободны.
       – Ты смотри, бля, – удивился Китаец, посветив еще и мощным фонарем. – Как, бля, им это удалось?
       – Отпустите нас, пожалуйста! – жалобно заговорила Герда. – Ну пожалуйста! Мы никому не скажем! Ну пожалуйста!
       – Нет, коза драная. У нас, бля, другие планы. Мы тебя сначала изнасилуем, а потом утопим обоих в реке. Тут вас не найдут, тут, бля, больше пятнадцати метров глубина. Тяни ее сюда, Сундук.
       – Ну – это все вряд ли! – уже весело проговорила Герда, резко выдернула из-за спины револьвер и сделала два выстрела. Друзья застонали и, схватившись за животы, повалились на землю.
       – Давай, быстрее освобождай мне ноги! – приказала Герда Ивану.
      Пока Иван освобождал Герде ноги, а бандиты, обливаясь кровью, корчились от боли на земле, Герда ядовито проговаривала:
       – Поторопились вы на радостях, поторопились. Спешка фраеров сгубила. Не потрудились ко мне в сумочку заглянуть.
      Она вылезла из фургона, встала возле поверженных врагов и пнула ногой Китайцу в голову.
       – Не бей их, – сказал Иван. – Это не по-сверхчеловечески.
      Герда посерьезнела.
       – А и впрямь не по-сверхчеловечески, – сказала она. – Я сама себя унижаю. Прочь эмоции, если ты сверхчеловек! Хочешь пристрелить кого-нибудь из этих гадов? – она протянула Ивану револьвер.
       – Нет, Герда.
       – А мне очень хочется.
      Она наклонилась, хладнокровно выстрелила каждому в голову и положила револьвер в сумочку.
       – Теперь надо их обыскать и забрать телефоны, чтобы не было сигнала. Нет, раздеться надо.
      Зазвонил смартфон, и Герда вынула его из сумочки.
       – Ничего не случилось, – сказала она. – Просто сегодня я переночую у Ивана. Не надо нравоучений…. Потом поговорим.
       – А теперь давай разденемся, – сказала Герда, пряча смартфон в сумочку.
       – Зачем? – спросил Иван.
       – Чтобы не испачкаться их кровью, когда будем их в фургон загружать.
       – Ты хочешь утопить их вместе с машиной? Я к тому, что там два бетонных блока есть в багажнике.
       – Если с машиной, то мы не оставим никаких следов.
       – А и вправду, – согласился Иван.
      Оба стали раздеваться. И, к удивлению Ивана, Герда сняла и трусики.
       – И ты снимай, – сказала она. – Или стесняешься? Если стесняешься, то представь себе, что ты нудист.
       – Сейчас не до стеснительности, – сказал Иван и, помедлив, начал все же снимать трусы.
      Герда тем временем подобрала фонарь и забрала у мертвых смартфоны. Смартфоны она раскурочила перочинным ножиком, вынула аккумуляторы и бросила все в воду.
      Худенького Сеню удалось затащить в машину сравнительно легко, но с более крупным Гошей пришлось повозиться. Наконец справились и с ним, и Герда села за руль. Иван, чтобы смыть кровь, спустился к воде правее от обрыва, где берег был покатый, а Герда, развернувшись, отъехала от реки метров на сто, снова развернулась, и, набирая все большую и большую скорость, помчалась к обрыву. Вот колеса оторвались от земли, машина повисла над темной гладью реки и, пролетев немного, рухнула в воду.
       – Быстрее из машины! Быстрее! – закричал Иван, что было совсем лишним. Машина не погружалась так быстро, чтобы создать Герде какие-то трудности со спасением. Машина погружалась относительно медленно. Так, что Герда смогла выбраться из нее задолго до полного погружения.
       – Ты помылся? – спросила она, выходя из воды.
       – Вроде все смыл.
       – Так одевайся уже. Простынешь, – одевая трусики, сказала Герда.
      Оба оделись. Зуб не попадал на зуб, и пришлось основательно подвигаться, чтобы унять дрожь.
       – Получай фашист гранату! – энергично похлопывая себя по плечам, весело говорила Герда. – Как мы их, а?
       – Мы убили, – сказал Иван.
       – Мы не людей убили, мы убили мерзавцев. Неужели тебе их жалко?
       – Нет, не жалко. Но все же мы убили.
       – Не мудрствуй и не морализируй. Мы не могли иначе.
       – Да, пожалуй.
       – Я даже испытала наслаждение. И одновременно чувство выполненного долга. Но больше – наслаждения.
       – Даже так? – спросил Иван.
       – Даже так. И мне не стыдно. Ну все, пошли вон туда. Там, где шалаш. Надо как-то скоротать время до утра.
       – А вдруг там кто-то есть в шалаше? – сказал Иван на ходу. – Тогда и их тоже тебе придется убить.
       – Опять морализируешь?
       – Забыл, что ты сверхчеловек, а значит, твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было.
       – Ты серьезно, или иронизируешь?
       – Я задаю себе серьезный вопрос: в самом ли деле твоя жизнь ценнее, чем жизнь кого бы то ни было?
       – Позволь мне не отвечать, – сказала Герда и, подойдя к шалашу, добавила: – Слава богу, он старый. Видишь, хвоя порыжела? – светя фонарем, сказала Герда, подходя к шалашу и заглядывая в него. Хвоя, которой он был устлан изнутри, тоже была явно прошлогодняя.
       – Скорее всего, здесь давно уже никого не было.
       – Слава богу, – сказал Иван и вдруг закричал: – Черт! Черт!
       – Что такое? – встревожилась Герда.
       – У них остался мой паспорт и ключи от квартиры!
       – Их в карманах не было.
       – Наверное, в бардачке!
      Иван повернул в обратную сторону и на ходу снял куртку.
       – Стой, – сказала Герда. – Тебе нырять нельзя. У тебя только позавчера было сотрясение мозга. Я нырну. Лучше возьми фонарь и свети мне, когда я буду нырять.
       – Ты и так долго была в воде. Ты можешь переохладиться.
       – Я закаленная. Я даже была моржом, – сказала Герда, быстро скинула с себя всю одежду и вошла в реку. Ее долго не было, и Иван уже начал волноваться, но тут Герда вынырнула.
       – Есть, есть! – закричала она, подплыла, выкарабкалась на берег и протянула Ивану паспорт и ключ. – Ну? Разве я не сверхчеловек? – сказала она, стуча зубами и одеваясь.
       – Не знаю. Знаю только, что ты настоящий герой.
      Они пошли к шалашу и залезли в него.
       – Не очень-то мягко будет спать, – сказала Герда, присаживаясь на бурую хвою.
       – Ты будешь спать? – спросил Иван
       – Если холод позволит. А что делать? Автобусы еще не ходят, – она легла. – И ты ложись. И прижмись ко мне покрепче, согреться надо. Только без свободомыслия. Мы ведь не собираемся заводить детей? Только чтобы согреться. 
 
      ГЛАВА 18
 
       – Ну, как наши дела? – спросил, входя в палату, врач, плотный, кругленький, чуть седоватый мужчина лет пятидесяти с веселыми маленькими глазками. – Начнем с вас, Олег Николаевич. Тоски нет?
       – Вообще-то я чувствую себя хорошо, но кое-что действительно тревожит, – ответил Философ. – Вы заказали табличку «Кафедра ревнителей религиозной философии»?
       – Еще не заказал.
       – Поспешите заказать, чтобы, когда к нам приедут иностранные делегации с Запада перенимать опыт, было наглядно ясно, что мы здесь дурака не валяем, что у нас здесь кафедра. Да и вам какой почет будет на Западе, что вы все-таки осмелились на такое неслыханное вольнодумство, как религиозно-философская кафедра при таких обстоятельствах. Вы меня понимаете?
       – Я вас прекрасно понимаю, Олег Николаевич. Но и вы меня тоже поймите. Задолго до того как начнут приезжать иностранные делегации, которые, может быть, меня и вас поймут, потому что Запад есть Запад, нас могут посетить другие, назовем их тоже условно делегациями, которые нас не поймут, потому что дикость есть дикость. Вы меня понимаете? Так что философствуйте сколько угодно, но табличку я позволить не могу. С моей стороны это выглядело бы даже неким издевательством, не знаю, поймете ли вы. Да, а почему «религиозная философия»? Вы же не верите в бога?
       – Я не верю в библейского бога, он ложный, потому что его творили одни невежественные люди для других невежественных людей.
       – Отчего вы так сурово, в библии много мудрых и добрых истин. 
       – Добрые и мудрые истины, конечно, есть. Науки нет. Сплошные мифы. Мой же бог, бог образованного человека для другого образованного человека. И мой бог будет совершенно определенным, моя библия не будет туманной и противоречивой, не потребует истолкования, оправдания, не будет разных трактовок, а потому все другие религии постепенно исчезнут, даже все секты исчезнут, и в мире будет единая религия, а меня назовут ее пророком.
       – Но ведь ваш бог, пусть он даже не из сказки или не из легенды, все равно будет всего лишь умозрителен?
       – Но согласитесь, Сергей Викторович, и атом вначале был умозрителен, но потом, с развитием науки, эта умозрительность подтверждалась опытом, исследовалась, снова подтверждалась опытом, и теперь мы совершенно уверены, что атом именно такой, четкий и ясный: внутри – ядро из протонов и нейтронов, а вокруг вращаются электроны. И мой бог будет таким же четким и ясным, как атом.
       – Ну что ж, желаю вам умоузреть нового бога, Олег Николаевич. Ну а вы как, Максименко?
       – Задумал написать новый «Черный квадрат». Сейчас усиленно над ним размышляю, чтобы не подумали, что я написал «Черный квадрат» только потому, что поленился думать.
       – Если хотите знать мнение просто человека, то «Черный квадрат» – это отрицание живописи как таковой, а если хотите знать мнение психиатра, то «Черный квадрат» – это настроение Малевича в определенный жизненный момент. Скажем прямо, паскудное было у него настроение. А может быть, и прав Олдос Хаксли, что в современном искусстве так боятся сказать банальность, что, либо ничего не говорят, либо говорят чушь. И все-таки, раз вы поклонник современного искусства, я вам советую, если уж писать квадрат, то писать его голубым или оранжевым. И даже не советую, а, скажем, прописываю, как врач, что-нибудь повеселее. Не черное. Напишите, например, восходящее оранжевое солнце. Напишите то, что бы радовало людей. Не черное.
      Сергей Викторович повернулся к Давиду Давидовичу. – А теперь вы, Давид Давидович. Вы как?
       – Плохо мне, потому что плохо пролетариату.
       – Ничего, не сразу Хитропупинск строился. Да и не только пролетариату плохо, интеллигенции тоже не сладко приходится. Будем верить в лучшее.
       – Я верю в лучшее.
       – Ну и слава богу. Теперь… – он пристально, с прищуром посмотрел на Заратуштру.
       – Собака бывает кусачей! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот вас я, Ботиночкин, не совсем понимаю. Бессонницу мы вылечили, а остальное…. Нейробиология у вас в норме, анализы на шизофрению – тоже. Томография – тоже ничего не дала. Что же с вами? Почему вы не хотите выписываться?
       – Если хочешь быть здоров – позабудь про докторов! Так говорил Заратуштра, – сказал Заратуштра.
       – А вот это вы удачно сказали. Похоже, вам действительно скоро придется о нас навсегда забыть. Хоть вы и говорите, что вы не Ботиночкин, а пророк Заратуштра, я у вас никакой патологии не нахожу. Думаю, что и консилиум тоже не найдет. Вы извините, Ботиночкин Ботинок Ботинович, но, похоже, что вы косите. Вот только зачем? На одну пенсию вы не проживете, а на работу с таким диагнозом не устроитесь.
       – Только от жизни собачьей, – сказал Заратуштра.
       – Жизнь у нас у всех собачья. Но жить – все равно надо.
       – А как же моя фобия? – спросил Заратуштра.
       – Ах да, у вас же фобия… Вы слишком боитесь метеоритов и грозы. Но и тут я боюсь, что вы косите. Ни разу не слышал, чтобы метеорит убил человека.
       – А молния? Меня может убить молния. Или падающий самолет. По-вашему, если меня начинает трясти, когда я выхожу на улицу, то это норма?
       – Ну – ладно. Поверю вам, хоть и не верится. Походите пока к психотерапевту. Полечитесь. Ну а вы, Николай Федорович? Выпить не тянет?
       – Не тянет, – твердо сказал Озабоченный.
       – Вы – эпилептик, поэтому вам даже самую малость нельзя, иначе в какой-то момент все начнется снова.
      Сергей Викторович посмотрел на Леню-барабанщика.
       – А теперь Леня, – сказал он. – Как ты себя чувствуешь?
       – Я воодушевлен! Я буду маршировать в первых рядах!
       – Где маршировать?
       – На парадах!
       – На каких еще парадах?
       – На парадах в Небесном Хитропупинске.
       – Слышал я о Небесном Хитропупинске, – Сергей Викторович укоризненно посмотрел на Давида Давидовича. – Эх, Давид Давидович! Я же просил вас, подумайте, пораскиньте мозгами. Борьба с болезнью зависит и от самого больного, а не только от лекарств. Это и самостоятельное исключение из своего сознания нелогичного. Небесный Хитропупинск – это крайне нелогично, Давид Давидович.
       – Это потому кажется вам нелогично, что вы отступили от марксизма–ленинизма. Я тоже одно время, каюсь, под влиянием пропаганды, отступил от марксизма-ленинизма, И знаете, чем это кончилось? Меня ударило током!
       – И я верю в Небесный Хитропупинск, – сказал Гороховый Суп. – Потому что там не только гороховый суп, но и мясо, и копченая колбаса, и пирожные, и мороженые. Жаль, что вы не можете прописать мне копченую колбасу или пирожное.
       – А ты горбушку черного хлеба чесноком натри – и будет тебе как копченая колбаса. Я дома так делаю, – посоветовал Леня-барабанщик.
       – Дурацкие какие-то у тебя советы! Горбушка – это совсем не то. Эх, колбасы бы!
       – Пойдем со мной, – сказал Сергей Викторович. – У меня есть бутерброд с колбасой, правда, с докторской, но я ведь доктор, мне, наверное, и положено есть докторскую.
       – Не хочу вас как будто объедать. Но с другой стороны вы все-таки человек количественный, а я человек качественный, а количественные люди должны служить людям качественным, давать им котлеты и колбасу.
       – Не давайте ему ничего, Сергей Викторович! Он вконец обнаглел! – сказал Озабоченный.
       – Это не наглость, это святая простота. Пойдем, пойдем.
       – Они вам скоро на шею сядут, – шепнула в дверях медсестра.
       – За двадцать лет еще никто так и не сел, – возразил врач.
      Все трое вышли из палаты.
       – А кто такой Эпикур? – спросил Петя Нирыба, держа в руке смартфон. – Тут написано: «как Эпикур».
       – Это такой древнегреческий философ, – ответил Озабоченный. – Кстати, об Эпикуре, а в связи с ним и о Магдаленке. Уж больно меня эта тема занимает. Ведь можно предположить, что, раз Магдаленка, как истинный эпикуреец, делает это ради собственного удовольствия, попутно доставляя удовольствие другим, то она – это я философствую – достаточно нравственна с эпикурейской точки зрения. 
       – Это не эпикурейская точка зрения, – сказал Философ. – Это может быть точкой зрения другого философа. Был такой, Аристипп. Именно он выше всего ценил плотские удовольствия, а Эпикур выше всего ценил дружбу. Ты почему-то пытаешься эту грешницу оправдать.
       – Я теоретизирую. Ведь не проститутка же она. Была бы проститутка, имела бы выгоду, тогда, может быть, совсем другое дело.
       – Пусть теоретизирует. Теоретизируй, Озабоченный, – сказал Художник. – Мне очень интересно. А вдруг дофилософствуемся до того, что окажется, что она просто святая. Вдруг она как второй Христос, только Христос любил людей духовно безвозмездно, а она физически безвозмездно. Вот сказал, и сам себе удивляюсь, ну не чушь ли? Философия ли это или уже дурдом?
       – Не дурдом. Философия, – сказал Озабоченный.
       – Да она обыкновенная шлюха! О ней и говорить не стоит! – воскликнул Философ.
       – Шлюхи нужны обществу, – сказал Заратуштра. – Шлюхи – это пример того, как добро побеждает мораль.
       – Дерьмо все это! – воскликнул Давид Давидович. – Уж насколько я терпеливый, но вы, двое из ларца, со своим философствованием и мне уже надоели. Больная она на передок и все тут! Какая тут философия!
       – Успокойся, Давид Давидыч, – мягко сказал Заратуштра. – Ну хочешь, мы с тобой коммунистическую песню споем про вождя мирового пролетариата? «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной…»
       – Не трожь святое имя Ленина своим грязным языком!
       – И вправду, здорово обиделся… – огорчился Заратуштра. – Вот только язык у меня не грязный, а бойкий. Грязного я ничего не сказал. Жизнь это, жизнь как она есть. А ты, Озабоченный, запишись все-таки за завтраком ходить.
       – Обязательно запишусь. Мне только интересно, она красивая?
       – Не скажу, чтобы сохранить интригу, – сказал Заратуштра. – Скажу только примету: она все время вместо веера обмахивается бумажным самолетиком. – А о красоте спроси у Философа, может быть, он не хочет сохранить интригу.
       – Философ, а, Философ? Она красивая? Что ты молчишь? Трудно сказать?
       – Трудно… Язык не поворачивается правду о ней сказать…. Какое-то оскорбление получается, оскорбление для всех красивых женщин. Словно на всех красивых женщин ее грязная тень падает. Но она – красивая. Она – удивительно красивая…
 
     

 

 Читать главы 19-22


Оставить комментарий (0)








Проблемы никогда нельзя разрешить с тем же образом мыслей, который их породил. (Альберт Эйнштейн)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua