На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
четверг, 12 декабря 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Главы 10-11


       

 ГЛАВА 10
 
      Вырвавшись из объятий небесного бытия, Иван обнаружил, что лежит на диване в незнакомой комнате. Поблизости стояла Герда и говорила по телефону:
       – Извините, я во второй раз звоню. Вы сказали, что скорая не приедет, потому что у Ивана Исааковича Шевченко нет страховки. А как насчет наличных? Наличными можно заплатить?
       – Вызов будет стоить триста евро, а дальнейшее лечение в зависимости от тяжести травмы.
       – Не надо за наличные, – простонал Иван, поднялся, взялся руками за голову, но, ощутив что-то влажное и липкое, отнял руки. На пальцах была кровь. Он достал из кармана носовой платок, вытер кровь и, посмотрев на лежащие на столе куртку, пачку денег, паспорт и револьвер, сказал:
       – Со мной все в порядке. Положи трубку, Герда.
       – Извините, уже не надо, – сказала Герда и положила трубку.
      В комнате, кроме Герды, находились высокий, начинающий седеть мужчина, в котором Иван узнал Дмитрия Ивановича Штерна, и седенькая старушка, чья морщинистая рука лежала на плече одетого в ночную рубашку темноволосого мальчика лет семи.
       – Все, Изяслав, – сказала старушка. – Все самое страшное кончилось. Пойдем спать, а то утром тебя не добудишься.
       – А дядя уже не умрет? – спросил Изяслав.
       – С дядей уже все будет в порядке. Пошли.
      Они вышли из комнаты.
       – Напугал ты нас! – сказала Герда.
       – Да, пришлось поволноваться! – сказал Дмитрий Иванович и добавил: – Простите, что посетили с визитом ваши карманы, но нам нужно было найти какое-нибудь удостоверение личности.
       – На нас напали? – спросил Иван.
       – На тебя, тебя ударили кастетом, – ответила Герда. – Меня они для себя угрозой не посчитали.
       – И вы вдвоем меня сюда занесли? – спросил Иван. – Как вам это удалось? Во мне девяносто килограмм.
       – Папа у нас сильный! – не без гордости сказала Герда. – Я только за ноги тебя держала.
       – Не прибедняйся, Герда. Ты тоже сильная, – сказал Дмитрий Иванович и, посмотрев на Ивана несколько настороженно, спросил: – А зачем вам револьвер? Неужели вы не понимаете, как это опасно для простака иметь при себе оружие? Это же статья!
       – Так получилось, – ответил Иван. – Это долго рассказывать.
       – Не надо вопросов, папа! – сказала Герда. – Не до того сейчас. А ну-ка я еще раз на рану как следует посмотрю.
      Она подошла и склонилась над головой Ивана.
       – Большая рана? – спросил Иван.
       – Да нет, рана небольшая, зашивать не нужно, наверное, но опухоль приличная. Сейчас я обработаю.
      Герда вышла из комнаты и скоро вернулась с пузырьком и бинтом.
       – Чуть наклони голову, вот так. Я перекисью водорода залью и перевяжу.
       – Ладно, – сказал Дмитрий Иванович. – Пойду я. Вам без меня комфортнее будет.
      Дмитрий Иванович вышел, а Герда принялась перевязывать голову.
       – Пока я был без сознания, мне удивительно правдоподобное видение было, – сказал Иван.
       – Что за видение?
       – Будто я в раю.
       – И как там, в раю?
       – Тоже не без неприятностей.
       – Не удивительно, ведь там люди, а где люди, там и неприятности.
       – Я видел Иисуса Христа. Так же ясно, как я сейчас вижу тебя.
       – Не зацикливайся. Рая нет.
       – Я знаю, что нет. Но все это было так явственно…
       – Выбрось из головы. Или ты верующий?
       – В том-то дело, что я атеист до мозга костей. Но все это было настолько реально…
       – Не зацикливайся. Бога нет.
      Перевязав голову, Герда сказала:
       – Вот и все. Не так страшно все, как казалось.
       – Ну, я пойду? – Иван поднялся.
       – Никуда ты не пойдешь! – возразила Герда. – После сотрясения мозга, а у тебя точно было сотрясение, тебе нужен покой.
       – Знала бы ты, как мне не хочется вас стеснять…
       – Знал бы ты, как мне не хочется, чтобы ты свалился где-нибудь по дороге. С такими вещами не шутят.
       – Тогда я в туалет.
       – Налево по коридору.
      Когда Иван вернулся, Герда уже разложила диван и начала стелить постель.
       – Я куртку заберу, повешу на вешалку, – сказала она. – Вот только куда деть револьвер?
       – Я его под подушку пока положу. Сам не знаю, вроде не хочу ни в кого стрелять, но он мне нравится.
       – Это понятно, ты мужчина. Мужчинам нравятся опасные игрушки. Ну, спокойной ночи. Нет, постой. Снотворное тебе надо. После сотрясения мозга его дают.
      Герда и вышла из комнаты на кухню. Отец был там. Герда открыла дверцу шкафчика и стала искать лекарство.
       – Откуда у него столько наличных и револьвер? – спросил Дмитрий Иванович. – Он не опасный человек?
       – Поверь, Люда меня с опасным не познакомила бы. Я ему доверяю. Я, пусть заочно, но уже довольно давно знаю его с положительной стороны. Он писатель. Значит, думающий человек, – роясь в шкафчике, говорила Герда.
       – Думающим может быть и подлец. Да и писатель может быть подлецом.
       – Он не подлец. Судя по большинству его афоризмов – он нравственный человек. Ах, вот они! – она нашла пузырек.
       – А что он написал? – поинтересовался Дмитрий Иванович.
       – Небольшую книжку афоризмов и юмористических рассказов.
       – Значит, начинающий?
       – Начинающий.
       – И хорошо пишет?
       – Хорошо, поверь.
       – А ты можешь сейчас сказать хоть один его афоризм?
       – Попробую вспомнить. Вот, вспомнила: Если кто-то вам скажет, что Толстой дурак, потому что фэнтези интересней, согласитесь. Фэнтези действительно интересней, но дурак не Толстой.
       – Что ж…. Остроумно, но и только. Это еще не талант.
 
      Когда Иван проснулся, в комнате было светло. Иван сел и, подумав, взял со стола телефон и включил его. Тот тут же зазвонил, и Иван включил его и посмотрел на экран. Это была мама.
       – Алло. Я слушаю, – сказал Иван.
       – Привет, сынок! Я звонила тебе и на стационарный, и на смартфон, но ты отключил его. Как ты можешь, ведь у нас с отцом душа за тебя болит! Ты где? Вроде не дома?
       – Я ночевал у одной девушки.
       – Вчера еще у тебя не было девушки, а сегодня ты ночуешь у девушки? Остерегаться надо таких девушек!
       – Тут совсем другой случай.
       – Какой такой другой?
       – Долго рассказывать. Короче, я не был с ней, а был у нее.
      Послышался стук в дверь.
       – Потом, мама, потом. Сейчас мне некогда! – Иван поспешно натянул джинсы и сказал: – Войдите.
      Вошла Герда.
       – Как твоя голова? – спросила она.
       – Терпимо.
       – Слава богу. Теперь, раз уж ты проснулся, то сделай все, что нужно и присоединяйся к нам, мы скоро садимся обедать. На вот, – Герда протянула Ивану новую зубную щетку и бритвенный станок.
       – Знала бы ты, как мне не хочется вас обременять!
       – Знал бы ты, как нам не хочется быть негостеприимными.
 
      Покончив с туалетом, Иван вернулся в комнату и надел рубашку и свитер. У дверей в кухню он нерешительно остановился. Из кухни звучал дрожащий старческий голос:
       – А я тебе говорю, что выходить замуж за украинца – это покупать кота в мешке! Выходить замуж надо за еврея. Это куда надежнее.
       – Ты потише, бабушка, со своими расистскими воззрениями, – сказала Герда.
       – Это не воззрение, это – данность. Евреи, они как породистые животные, как овчарки или сенбернары, а вот украинцы – как дворняги. В них всего столько намешано! Неизвестно чего от этого месива ждать.
      Иван подождал немного и открыл дверь.
       – Добрый день,– сказал он.
       – Добрый, добрый,– отозвались все.
       – Садись вот сюда,– сказала Герда.
      Иван сел и принялся за еду. Некоторое время все молча ели. Молчание нарушила старушка.
       – В вас есть еврейская кровь? – спросила она. – У вас отчество Исаакович.
       – Как вас зовут? – осведомился Иван.
       – Изольда Самсоновна.
       – Нет, Изольда Самсоновна. Просто у деда лучший друг был Исаак, в честь его отца и назвали.
       – Понятно… – сказала Изольда Самсоновна. – Да вы не стесняйтесь, не стесняйтесь! Берите еще селедки. Ведь вкусные же селедки.
       – Бабушка! – взмолился чуть не плача Изяслав. – Сколько тебе раз говорить, что не «селедки», а «селедка»! Сколько тебе раз говорить, что нет множественного числа у селедки!
       – Не кричи на бабушку, – сказал Дмитрий Иванович.
       – А что она кричит на весь двор: Изя, иди кушать мясы, бабы зарезали селедки!
       – Даже если бабушка кричит на весь двор: Изя, иди кушать мясы, бабы зарезали селедки, и тебе кажется, что рушится мир, пусть рушится мир, а ты иди кушать селедки.
      Снова наступила молчание, и снова молчание нарушила Изольда Самсоновна.
       – Быть писателем мало, надо еще зарабатывать этим на жизнь. И много зарабатывать, если жена получает гроши.
       – Бабушка, ты слишком далеко хватила. Ты меня уже сватаешь? – спросила Герда.
       – Как раз не сватаю. Как раз наоборот. А что до сватовства, то есть у Дмитрия на работе один бухгалтер, очень симпатичная и основательная женщина.
       – Бабушка, ему, то есть Ивану, не нужен бухгалтер, – сказала Герда.
       – Не понравится бухгалтер, то там есть завхоз. Тоже очень симпатичная и основательная женщина.
       – Ему не нужен завхоз.
       – Вот ты передергиваешь, а зря. Судя потому, что тебе рассказала твоя Люда, ему сейчас тяжело и как никогда требуется плечо, на которое можно положить голову.
       – Мое плечо не подойдет?
       – Твое плечо не подойдет, и не будем вдаваться в подробности почему. А впрочем, кое-что скажу. Мы, может быть, дождемся разрешения на выезд. Нам ненавистна страна, в которой элитой являются хитрожопые.
       – Не будем о политике, – сказал Дмитрий Иванович. – Банально, но политика, по большей части, грязь. Как ваша голова?
       – Спасибо, терпимо.
       – Простите, но, поскольку вы знакомый Герды, я вынужден спросить, откуда у вас столько наличных и револьвер?
       – Я каким-то боком писатель, и деньги эти получил от одного человека, который представился меценатом. Для меня самого это было неожиданностью. Я и не знал, что есть такие люди.
       – А револьвер?
       – Купил по случаю. Я не бандит, поверьте.
       – Это я понял. Но лучше вам от него избавиться.
       – Я вот теперь подумал, что неразумно было его покупать. Но я как-то в раздумье. Выбрасывать – жалко. Не знаю, куда его девать.
       – Берите еще селедки, – сказала Изольда Самсоновна.
       – Спасибо, но я уже наелся, – положив вилку, сказал Иван.
       – Папа, мы пойдем в гостиную, мне с Иваном поговорить нужно, – сказала Герда.
       – Идите на здоровье.
       – Можно я тебя сфотографирую? – спросил Иван, когда они зашли в комнату.
       – Давай, – Герда шутливо подбоченилась.
       – Я хочу вот о чем, – сказала она, когда Иван спрятал смартфон. – Отдай мне револьвер, тем более что я мастер спорта по стрельбе из пистолета.
       – Прицельно выстрелить даже из револьвера большего калибра и с длинным дулом на таком расстоянии нельзя. Что уж говорить о дамском револьвере. Тут нужна винтовка с оптическим прицелом. И потом, ты думаешь, что, устранив гетмана, ты чего-то добьешься? Разве не придет другой гетман, может даже и похуже?
       – Я тебе объясню. Вице-гетман, Николай Сергеевич, – тайный папин друг. И он и еще многие в тайной оппозиции к этому строю и политике гетмана. Вот только нерешительный он. Но, если бы, положим, с гетманом что-нибудь случилось, и папа оказался рядом с Николаем Сергеевичем, мы могли бы подобрать неплохую команду для реформ. Но, конечно, прежде нужно будет установить свою собственную диктатуру и посадить всех коррупционеров и воров. В стране повальная коррупция и воровство, а суды продажны, поэтому без диктатуры – никак. И диктатором этим буду я.
       – У тебя такая твердая рука?
       – Да, у меня такая твердая рука.
       – Я не верю в диктатуру, – сказал Иван. – Как, впрочем, не верю и в то, что можно создать более совершенный строй без более совершенного человека.
       – А я – верю. Я буду править так, что люди созреют до свободы.
       – А возможно ли такое созревание? По-моему, ты ставишь телегу впереди лошади. Бердяев писал, что идея свободы первичнее идеи совершенства.
       – Мало ли что писал Бердяев. Шекспир писал: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».
       – Ну что ж. Дай бог. Да, у меня еще вопрос. Твой папа пользуется таким авторитетом у народа, и гетман его терпит?
       – Брехунец боится санкций. Половина его бизнеса завязана на торговле с Евросоюзом. Он и так из-за папы много потерял, потому что в Евросоюзе у власти много папиных друзей. Они просто могут совсем отказаться покупать его сельхозпродукцию.
       – Ладно, бери револьвер, раз ты такая решительная. И сними с меня этот бинт, я его стесняюсь.
       – Почему? Может быть, ты герой.
       – Я не хочу быть героем. Я в раковину хочу.
 
      ГЛАВА 11
 
      Иван подошел к своему подъезду, поздоровался с Полиной Васильевной, сидящей на скамейке, как вдруг голова закружилась, он пошатнулся и, благо скамейка была рядом, присел.
       – Что с тобой, Ваня? Ты бледный как полотно, – сказала озабоченно Полина Васильевна.
       – Голова закружилась.
       – С чего бы это? Ты вроде трезвый.
       – Долго рассказывать, Полина Васильевна. А впрочем, у меня было сотрясение мозга.
       – Тогда тебе надо в постель. Может, тебя проводить?
       – Нет, не надо.
       – И все-таки я тебя провожу. Мне не трудно.
      В квартире, снимая куртку, Иван снова покачнулся.
       – Может, «скорую» вызвать? – спросила участливо Полина Васильевна.
       – У меня нет страховки, да и чем поможет «скорая»? Единственное, что мне нужно, – это покой. Я знаю, я читал.
       – Ты только не спи. Я где-то читала, что после сотрясения мозга спать нельзя.
      Иван сел на диван, снял туфли и лег.
       – Тебя, может, накрыть? Я вот этим пледом накрою.
       – Ну, накройте, если вам это доставит удовольствие.
       – Это не из-за удовольствия. Хотя, может быть, и из-за удовольствия, – накрывая Ивана пледом, говорила Полина Васильевна. – Я думаю, это, так сказать, инстинкт заботы, даже у животных он есть, даже кошки друг друга вылизывают, что уж говорить о человеке, – она посмотрела на гроб. – Давно хотела тебя спросить: чем ты так серьезно болен, а, Ваня?
       – Почему вы решили, что я чем-то серьезно болен?
       – Ну как же…. Этот гроб…
       – Тоска у меня была, Полина Васильевна.
       – И все?
       – И все.
       – Если я правильно тебя понимаю, ты решил покончить с собой? Да?
       Иван промолчал.
       – Выбрось это из головы. Подумай о своих родителях. Они все для тебя делали, даже оставили тебе квартиру в столице, а сами уехали в задрипанный Конотоп, а ты? Немедленно выбрось это из головы! Подумаешь трагедия – жена ушла! Это – не трагедия. Говорят, что если перед тобой закрывается какая-то одна дверь, то рядом непременно открывается другая. Подумай, Ваня, разве после ухода Анастасии тебе не открылась другая дверь или даже много дверей?
       – Умные вещи вы иногда вещи говорите, Полина Васильевна.
       – Иногда – да. Так что брось дурить!
       – Уже бросил. Передо мной действительно открылась другая дверь. Не ругайте меня. Лучше идите, потом как-нибудь поговорим. Мне полежать надо.
       – Ладно, иду.
      У подъезда на скамейке сидела Вера Львовна и читала потрепанную, без обложки, книгу.
       – Здравствуйте, Вера Львовна, – сказала Полина Васильевна, садясь на скамейку напротив. – Хочу перед вами покаяться. Я ведь тогда, после нашего разговора, все же перечитала Шевченко и его «Катерину» перечитала, в первый раз с тех пор как окончила школу. Зря я тогда сказала, что только отсталые его читают, потому что я тоже плакала. Читала и плакала. И казалось мне тоже, что я становлюсь лучше. Так что там у вас?
       – Не знаю, тут и название, и автор, все оборвано. Какой-то Антон Павлович Чех. Давайте я вам почитаю?
       – Читайте. Чехи – они хорошо пишут. Гашек Ярослав, например. Он смешной.
       – Чех – это не национальность. Чех – это фамилия.
       – Все равно читайте.
      Вера Львовна пролистала книгу.
       – Вот, – сказала она. – В Москву. Написано: «В Москву», но кто-то зачеркнул « В Москву» и сверху написал: «В Европу».
       – Когда была издана эта книга? – спросила Полина Васильевна.
       – В 2017 году.
       – Неправильно он зачеркнул, – поморщилась Полина Васильевна.
       – Что? «В Москву» было правильно?
       – И «в Москву» было неправильно.
       – Что же тогда правильно?
       – Оставаться дома было бы правильно, потому что от себя не убежишь. Но почему-то думали, что смогут убежать. Почему-то ожидали, что европейцы за нас решат наши проблемы. Кричали радостно: «Мы – объединенная Европа!», но что же в итоге вышло? Европейцы подумали-подумали, повязли-повязли в нашем болоте и открестились от нас и от наших воров у власти, потому что решили, что будет выгоднее, если мы станем буферным государством.
       – Вы говорите, что воры у власти. А как же гетман Брехунец? Ведь он в первую очередь у власти?
       – Гетмана не трожьте, гетман – совсем другое. Он такой же авторитет, как в свое время был Путин в России. Вы вот говорили об авторитете: скажи «копай», и ты будешь копать, хотя он тебе и не начальник. Такой же для меня и гетман. Скажи он мне: «копай», и я буду копать, хотя он мне и не начальник. Верю я ему почему-то, уж не знаю почему. Гетман сам, может быть, вязнет в этом воровском болоте. Ну да ладно о политике, вы читайте, читайте.
      Вера Львовна снова склонилась над книгой и начала: «Кто знает? А, быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением…», – Вера Львовна подняла голову.– А это ведь и о нас, хоть и было написано тыщу лет назад.
       – О нас с уважением? – перебила ее Полина Васильевна. – Не смешите меня! За что же нас уважать?
       – Но мы же живем? – возразила Вера Львовна. – Пусть страдаем от безденежья и несправедливости, в первую очередь от несправедливости, но живем? Уже это одно достойно уважения.
       – Может быть, вы и правы, – Полина Васильевна на время призадумалась, потом повторила: – Может быть, вы и правы, что мы все-таки живем несмотря ни на что. Несмотря на несправедливость. Да вы читайте, читайте.
      Вера Львовна пролистала книгу.
       – Вот это особенно мне нравится, – сказала она: – «Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек…»
       – Я вас перебью, Вера Львовна, потому что все совершенно наоборот. Не нужен такой человек. Вот именно что не нужен, поэтому умные и образованные давно за границей.
       – Не все. Вот вы, например, не за границей.
       – Спасибо за доброе слово, Вера Львовна. Да, я умный и образованный человек, я даже пишу книгу, которая будет называться «Против постморализма». Вот только я сомневаюсь, что, если ее даже издадут, то ее будут читать. Большинство, ученое на гламурных и эротических журналах, то есть постморалисты, открыв ее, скажут: «Нет, это никуда не годится, потому что это не блестит. Нет, ничего неблестящего нам не нужно, потому что, поймите же, вот-вот гнусная старость, а потом еще более гнусное разложение плоти. Успеть бы поблистать и поразвлекаться, пожить красивой жизнью, или хотя бы помечтать о красивой жизни. Той, где свой собственный остров, омываемый теплым тропическим морем, где свой собственный дворец со своим собственным дворецким, своя собственная роскошная яхта, свой собственный самолет, а вы своей скукотищей отнимаете у нас мечты и такое драгоценное время». Я их, конечно, понимаю. Жизнь действительно коротка. Но хочется, чтобы хоть кто-нибудь из них и меня понял: жизнь не только коротка, она еще и бессмысленна, если ты научился только брать, а не давать, если не возлюбил ближнего своего как самого себя. Если же ты возлюбил ближнего своего как самого себя, тебе не страшна будет смерть, ты будешь продолжать жить в своем ближнем.
       – Вот вы сказали, Полина Васильевна, но как-то не так сказали. «Возлюби ближнего своего» и всю остальную мораль следовало бы говорить как-то завуалировано, так, что ее вроде и нет, но, тем не менее, она есть, – заговорила Вера Львовна. – Надо говорить «не убий» и «не прелюбодействуй», или «возлюби ближнего своего» завуалировано.
Понимаете? В лоб нельзя. А вы не умеете, чтобы не в лоб, чтобы завуалировано.
       – Во всяком случае – учусь. Но это трудно. Да вы читайте, читайте. Мне интересно. Может быть, я у вашего… как вы сказали? 
       – А. П. Чех.
       – У вашего А. П. Чеха чему-нибудь научусь. Читайте.
       – «Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три».
       – Я снова перебью вас. Тут надо уточнить. Таких, кто не читает гламурные журналы, только три.
       – Но ведь я своими глазами видела, как вы читали гламурный журнал? 
       – Сознаюсь, это – грех, такой же, как и детская порнография. Нахожу, бывает, на мусорнике. Но ведь они, эти журналы, в конце концов, снова оказываются на мусорнике, где им и место. Но вы читайте, читайте!
       – «Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной…». Вера Львовна подняла глаза от книги. – Будет, все-таки будет и в Сельхозугодии новая, счастливая жизнь! – воскликнула она.
       – Вера Львовна! Через двести-триста лет – это без нас, без нас. Вы понимаете, как это грустно, что без нас? Но все равно хорошо, что вы такое читаете. Вы молодец, Вера Львовна. А ведь другие такого не читают. Оттого и грязи столько.
      Вера Львовна, вдруг заметив что-то, вытянулась, вгляделась и коротко бросила:
       – Федор!
      Полина Васильевна обернулась и тоже вгляделась. На дереве, метров в тридцати от них, сидел Федор. В руке у него была бутылка со сделанной из тетрадного листка в клеточку этикеткой, на которой было написано: «шнапс».
      Полина Васильевна вскочила и быстро подошла к дереву.
       – Ты опять залез на дерево, скотина! – закричала она.
      Подошла и Вера Львовна.
       – В самом деле, Федор. Это же глупо, – сказала она.
       – Я не Федор, я Теодор, я – немец! – сказал Федор, потом отхлебнул из горлышка и поморщился.
       – И это тоже глупо! – сказала Полина Васильевна. – Ты только по происхождению Теодор, а по жизни – самый настоящий Федька. Так что брось, Федька, шизофренией заниматься, слезай с дерева.
       – Не мешай мне погружаться в область чистой мысли! – вскричал Федор. – Если я, как истинный немец, не буду погружаться в область чистой мысли, то я превращусь в таких же никчемных тупоголовых мещан, как вы!
       – А без дерева и без водки ты не можешь погружаться в область чистой мысли? А, Федор? – спросила Полина Васильевна.
       – Я не Федор! Я – Теодор! Я, может быть, второй Шопенгауэр!
       – Шопенгауэр, насколько мне известно, по деревьям не лазил. Так что слезай, Федька. Не позорь Шопенгауэра, – сказала Полина Васильевна.
       – Я не слезу, покуда вы не признаете, что я не Федор, а Теодор.
       – Ладно, Федя, признаем, – сказала Полина Васильевна.
       – А ты, Львовна, признаешь?
       – Признаю, Федя.
       – Не Федя, а Теодор.
       – Признаю, Теодор.
      Федор достал из кармана крышечку, закрутил горлышко бутылки, положил бутылку в карман куртки и принялся слезать дерева. Но только он слез на расстояние, с которого можно было дотянуться до бутылки, как Полина Васильевна схватила бутылку, открутила крышечку и принялась выливать содержимое на землю.
      Федор слез и, обреченно глядя на пустеющую в руке Полины Васильевны бутылку, а затем и на влажное пятно на земле, горестно произнес:
       – Ну вот и пропала моя возвышенная жизнь…
       – Вы слышите, Вера Львовна? И это он называет возвышенной жизнью! Как только выпил и залез на дерево, так и возвысился?
       – Да, возвысился.
       – И над чем же ты возвысился?
       – Над тоской. Но разве вам дано это понять, убогие люди-щепки, – уныло глядя на мокрое пятно на земле, сказал Федор.
       – Ду бист кранк, Федя. Тебя лечить надо.
       – Что вы сказали? – спросила Вера Львовна.
       – Я сказала, что он больной и что его лечить надо.
       – Какая вы образованная женщина, Полина Васильевна!
       – А толку? Эх!
 

 

Читать главы 12-13


Оставить комментарий (0)








Любой наш недостаток более простителен, чем уловки, на которые мы идем, чтобы его скрыть. Ф. Ларошфуко
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua