На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
воскресенье, 22 сентября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Глава 5-6


 

 

ГЛАВА 5
 
      Разрисованное баллончиками здание дома и пустые черные окна квартиры на предпоследнем этаже показались Ивану такими неуютными, что он, ощущая в себе что-то не менее мучительное, чем физическая боль, не боясь замочить джинсы, опустился на скамейку.
      Двор был пуст, только чуть дальше, ближе к соседнему подъезду, мужчины в беседке играли в домино.
      На третьем этаже открылось окно, и раздался женский крик:
       – Ваня, йды вжэ йисты, картопля стынэ!
       – Да зараз я, зараз!
       – Не меня зовут, не меня….. – сказал Иван.
      Через некоторое время снова раздался крик:
       – Ваня, так ты йдешь чи ни?
       – Вот змея, не дает игру закончить! – с досадой сказал Ваня.
      Подошла какая-то кошка и просительно замяукала.
       – Тебе со мной плохо будет, потому что меня не будет, – сказал Иван. – А не будет потому, что я не мудрец, я не умею ощущать радость от одиночества, от одиночества я ощущаю боль.
       – Картопля стынэ, Ваня! – снова раздалось из окна.
       – А у нас? – снова обратился Иван к кошке. – У нас картошка стынет? У нас не стынет. Никто нас с тобой не ждет. Ну, пойдем, накормлю, иди сюда, – он взял кошку на руки.
 
      В баре было людно, но табуреты у стойки пустовали.
       – Привет, Людок, – сказал Иван симпатичной полной барменше, сел на табурет, умостил на коленях кошку и протянул деньги. – Мне пива, а ей какую-нибудь котлету. Смотри не перепутай.
       – Я вижу, ты шутить начал. Что, полегчало? – спросила Люда, наливая пиво.
       – Нет, не полегчало. Но, когда шутишь, все же легче.
      Люда, поглядывая на кошку, сказала:
       – Облезлая она у тебя какая-то. Такая же, как и ты в последнее время.
       – Спасибо, – сказал Иван. – Большое спасибо.
       – Ну, не то чтобы облезлый, но выглядишь неважно.
       – Понимаю, – сказал Иван. – Ни свежей розовости, ни розовой свежести. Ни буйной краснощекости, ни краснощекой буйности. «Решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным». А все равно ты добрая, Другая бы была против кошки. Поперла бы.
       – Я тоже против, – положив на блюдце сдачу, сказала Люда. – Просто жалко. Видно кто-то недавно выбросил на улицу, раз она ручная.
       – Люди и не на такое способны, – сказал Иван.
       – Что ты не берешь свое пиво? – Люда пододвинула бокал.
       – А котлету?
       – Не буду тебя обдирать на котлету. Тем более что котлеты у нас в одной упаковке с гарниром и салатом. У нас часто не доедают. Найдем что-нибудь.
      Мимо стойки по направлению к дверному проему, за которым помещалась подсобка, с подносом, уставленном пустыми бокалами, стопками и пластиковыми коробочками из-под еды, двинулась официантка.
       – Герда, подожди. У тебя, я смотрю, там приличный кусок котлеты. Давай-ка ее сюда. Нет, не мне, ему.
      Герда протянула Ивану коробку и пошла в подсобку, а кошка жадно накинулась на котлету. Люда некоторое время жалостливо смотрела на пьющего пиво Ивана, потом сказала:
       – Вот что я тебе посоветую в связи с твоей шекспировской страстью: ты смотри на женщин и старайся увидеть одинаковость с твоей Анастасией. Это – лекарство от несчастной любви. Это как подобное лечат подобным, как гомеопатия.
       – Не жалей меня, я уж как-нибудь сам.
       – Совет никогда не помешает. Хотя, конечно, я понимаю, давать советы легко. Но ты все же смотри на женщин. Вот посмотри хотя бы на нашу новую официантку Герду. Штерн ее девичья фамилия. По-немецки «штерн» – это звезда. Да она и есть звезда. Такая красавица, что хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. Вот только что не красится и потому только бледнее, чем, например, твоя бывшая выглядит. У нее даже косметички нет. Принципы у нее какие-то странные.
       – Женщина, которая не красится, – животное. В ней недостаточно лжи, чтобы назвать ее человеком. Есть у меня такой афоризм, – сказал Иван.
       – Герда! Герда! – позвала Люда. – Он только что назвал тебя животным! Ну подойди же!
      Герда вышла из подсобки. Это была жаркой, южной красоты синеглазая девушка с черными вьющимися волосами до плеч.
       – Повернитесь ко мне лицом, – сказала она.
      Иван повернулся и через мгновение ощутил на своем лице хлесткую пощечину.
       – Что ты делаешь! – закричала Люда. – Он же совсем не в том смысле сказал! Ваня, скажи, как ты сказал!
       – Женщина, которая не красится – животное. В ней недостаточно лжи, чтобы назвать ее человеком, – повторил Иван, держась за горящую щеку.
       – Ох, извините меня, пожалуйста! Это ты, Люда, ввела меня в заблуждение!
       – Да я чтобы тебя заинтриговать, а потом бы объяснила! Кто ж знал, что ты так сразу круто!
       – Только это не ваше, я уже это читала. Это афоризмы Ивана Шевченко.
       – Так он и есть Иван Шевченко. Я о нем тебе рассказывала.
       – Правда? Очень приятно, мне нравятся ваши афоризмы. И ваши юмористические рассказы мне тоже нравятся.
       – Спасибо. Нужно иметь терпение, чтобы читать мои афоризмы.
       – Эй, девушка! – закричали из зала.
       – Ну, я пойду? – сказала Герда.
       – Да погоди ты, ты познакомься поближе. Тем более что ты разведенная, он – тоже. Обменяйтесь, по крайней мере, телефонами. А вдруг?
      Иван достал телефон.
       – Говорите, – сказал он.
      Герда назвала свой номер, добавила: «Я думаю, одного моего телефона достаточно», и снова направилась в зал.
       – Пива, – сказал клиент.
       – Ну, как она тебе? – спросила Люда, наливая пиво.
       – А тебе не кажется, что для меня она слишком молоденькая? – спросил Иван.
       – Ей двадцать пять, тебе тридцать три. Восемь лет – не такая уж большая разница.
       – И давно она развелась? Я потому спрашиваю, что если недавно, то, бывает, что то сходятся, то расходятся.
       – Не знаю, как давно развелась, но она вышла замуж в семнадцать, а в таком возрасте все мы делаем глупости. Хотя, конечно, и сейчас в ней есть что-то подростковое. Стишки, например, пишет.
       – А может, это не подростковое? Может быть, это талант?
       – Может быть и так, – согласилась Люда.
       – Ей, наверное, трудно живется. Трудно быть человеком не от мира сего. Стихи – это не от мира сего, – сказал Иван и снова увидел подошедшую Герду.
       – Бутылку армянского коньяка и пиццу, – сказала она, бросив взгляд на Ивана.
       – А ты от мира сего? – спросила Люда, когда Герда вновь удалилась с заказом.
       – Я пишу прозу, на ней хоть что-то можно заработать. Особенно, если она смешная. 
       – Нет. Она, судя по всему, все же от мира сего. Ну а если бы даже не от мира сего? Ведь любят женщину и женятся на ней не потому, что она много зарабатывает. Кроме того, Герда эрудит. Вчера где-то вычитала, что Чехов, этот по всеобщим представлениям чуть ли не монах, не женился только потому, что всю жизнь пользовался услугами проституток. Как тебе это?
       – То, что она рассказала это тебе, ее определенным образом характеризует. Как она это сообщила? Восторженно?
       – А это имеет значение?
       – Имеет. Если человек говорит о ком-нибудь великом или знаменитом, что он такой же мерзавец, как и все, – это одно. Но говорить, что он такой же человек, как и все, – это совсем другое.
       – Нет, не восторженно. Она сообщила это, а потом сказала: не сотвори себе святого.
      – А ты не боишься за нее? Вдруг двинет кому-нибудь, как мне двинула. Ведь в барах собираются не слишком интеллигентные люди.
       – Уже было! – усмехнулась Люда. – Плохо было тому, кто поднял на нее руку. Она занималась восточными единоборствами.
       – Не потому ли она руки распускает?
       – Не потому. Мерзавцев надо учить, – сказала вновь подошедшая Герда.
       – По виду вы не японка, а по сути японка. И стихи тебе, и каратэ, – сказал Иван.
       – Я еврейка, – сказала Герда и обратилась к Люде: – два пива и пиццу.
       – Ее отец был премьер-министром, – проинформировала Люда Ивана, когда Герда вновь удалилась. – В прессе это не освещалось, но его выперли из касты хитропупых с поражением в правах.
       – Дмитрий Иванович Штерн. Я помню. Слышал кое-что по Би-би-си. Еще слышал от главного антихохла России. Да и слухов много ходило.
       – Да, слухов, – сказала Люда. – Мы – страна слухов. Мы, Московия и Северная Корея.
       – Тише говори, – сказал Иван и обернулся.
       – Ходят слухи, что уже можно роптать.
       – На всякий случай, при посторонних, лучше не роптать.
      Оба на некоторое время замолчали, пока Люда обслуживала очередного клиента. Потом Иван сказал:
       – Ты права. Пусть даже не от мира сего. И Пастернак, и Бродский, и Цветаева, и Ахматова тоже были не от мира сего.
       – Ну, Нобелевская премия ей, я думаю, не светит.
       – Нобелевская премия – это не главное. Даренье, вот что в стихах главное. Хотя, если хочешь, то даренье вообще – это особый род эгоизма. Человек дарит потому, что ему самому становится от этого хорошо. Он этим как бы растворяется в других людях. И люди, не обладающие такого рода эгоизмом растворения и дарения, – несчастны. Вот, послушай:
 
      «Жизнь ведь тоже только миг,
      Только растворенье
      Нас самих во всех других
      Как бы им в даренье».
 
       – Бутылку виски, кока-колы и пиццу, – сказала подошедшая Герда, потом, посмотрев на Ивана, добавила: – Я тоже очень люблю Пастернака, – и удалилась с заказом.
       – Стихи хорошие, – сказала Люда.
       – Мало сказать, что хорошие. После таких слов лучшие в мире бриллианты потускнеют.
       – Не потускнеют. Стихи хорошие, но бриллианты от них не потускнеют. Именно ты, а не она, не от мира сего.
       – Ошибаешься, я практический человек. У меня все от ума. Если хочешь – от извращенного и поверхностного ума. Сказать: в молодости нужно делать гадости, иначе в старости не будет в чем каяться, – невелика заслуга. Правильно говорит Лекрыс, это уловка, трюк, или, может быть, ребячество. Я словно кричу: мама, папа! Посмотрите на меня, я научился стоять на голове!
       – Зато это парадоксально, – сказала Люда.
       – Может быть, – согласился Иван. – Вот только парадокс – не друг гения. Ошибался Пушкин. Настоящий гений – в последовательности и строгости мышления. Чтобы мысль следовала за мыслью, а не обрывалась пусть веселенькой, в цветочках, но
 пропастью-парадоксе, через черточку. Гений – это Шевченко, Толстой, Достоевский, Гросман. Может присутствовать некоторая доля остроумия, но только некоторая доля.
       – А, по-моему, ты не прав. Бывают и гениальные парадоксы. «Твои взгляды мне ненавистны, но я всю жизнь буду бороться за твое право отстаивать их». Разве это не гениально? Вот только не помню, кто это сказал.
       – Вольтер. Да, вот тут-то ты меня и поймала. О чем это говорит? О моей глупости. И таких глупостей во мне хватает. Поэтому я иногда думаю, что я не писатель. Ненастоящий писатель. Такому Нобелевскую премию не дадут. – Иван замолчал, прихлебывая пиво, потом продолжил: – А ты знаешь, что Пастернак покаялся за то, что ему присудили Нобелевскую премию? Представь себе гиганта, стоящего на коленях перед карликами. Печальное зрелище. И позорное для гиганта..
       – Бокал пива, – сказал очередной клиент, протягивая Люде деньги.
       – Гигант-то он гигант, но и гиганты не без трусости, – заметила Люда, наливая пиво. – Даже лев, на что уж царь зверей, а чего-то может бояться.
       – Хвала времени! – сказал Иван. – Оно все расставляет по своим местам. Где они теперь эти карлики-правители? И где со временем, в конце концов, будут нынешние правители? Какого мнения будут о них потомки?
       – В жопе, куда им и дорога, – сказал подвыпивший клиент.
       – Что? – спросил Иван.
       – Я сказал, что нынешние правители будут в жопе, куда им и дорога, – повторил мужчина и прихлебнул пива.
       – И вы не боитесь так говорить о хитропупых? – спросил Иван.
       – Я слышал, что уже позволено роптать.
       – Это уже не ропот. Это бунт.
       – Возможно, – сказал клиент и отправился с пивом за столик, за которым пьяные парни скандировали:
       – Москаляку на гиляку! Москаляку на гиляку! Москаляку на гиляку!
       – Сдалась им эта гиляка! – поморщился Иван. – Я понимаю, кричать такое так приятно, что аж дух захватывает. Но ведь кричать «бей хохлов» не менее приятно, ведь москали точно такие же люди, как и мы. У них точно также от этого захватывает дух. Но я думаю, что это сладостное обоюдное наслаждение надо как-то прекратить. От него добра не жди. Это не патриотизм.
       – Нет, это тоже патриотизм, – возразила Люда. – Патриотизм ведь по разному проявляется, это широкое понятие. Я, например, где-то читала, что Пастернак отказался от Нобелевской премии, потому что хотел оставаться патриотом, – сказала Люда.
       – Ну не дикость ли? – сказал Иван. – Страна должна была бы гордиться тем, что ее гражданин получил Нобелевскую премию.
       – Но так тогда проявлялся патриотизм.
       – Идиотизм, – сказал Иван. – Может быть, я и не прав, но по мне патриотизм чаще всего сродни идиотизму. Надо будет это обдумать и сделать афоризм.
       – И не стыдно тебе не быть патриотом, когда на востоке героически гибнут наши лучшие люди!
       – Гибнут, по большей части, те, кто не нашел себе места в мирной жизни, а вовсе не лучшие. И потом, по-настоящему лучшие люди не бывают патриотами, если речь идет об убийстве других людей. Они всегда граждане мира, им жалко всех, и своих, и чужих, ведь почти всегда только судьба виновата в том, что люди оказываются по разные стороны баррикад. Это – высшая мудрость. И я свято верю, что когда-нибудь для заповеди «не убий» не будет исключений.
       – Погоди, забреют тебя в армию, тогда посмотрим, что ты запоешь!
       – Даже если забреют, я буду петь «Не стреляй!»
       – Ишь, какой пацифист! Как ты можешь, когда москали убивают наших ребят!
       – Убивают, в том числе, и одни украинцы других украинцев. За то, что Западный Урал захотел отделиться. Пусть бы отделялись на здоровье. Ведь отделилась же когда-то Шотландия от Англии и ничего. Понятно, что лучше отделившиеся жить не будут. Понятно, что когда они отделялись, не думали головой, а, под влиянием российской пропаганды, думали каким-то другим местом, но в принципе, если логически, то, если что-то позволено одним, то почему же то же самое не позволено другим? Со мной, конечно, многие не согласятся. Многие считают, что целостность страны дороже человеческих жизней, а это не так.
       – И все же ты не прав насчет патриотизма, – сказала Люда.
       – Может быть. Может, патриотизм и нужен, но только в меру. То есть поболеть за команду своей страны, но не более того.
       – Просто ты никогда не жил за границей, а вот пожил бы, то наверняка затосковал по родине. Вспомни, как у Шевченко:
 
      «На чужбине не те люди,
      Тяжко с ними жить!
      Не с кем ни поплакать,
      Ни поговорить».
 
       – Что касается людей, то я предпочитаю им книги, – сказал в ответ Иван. – И с ними тоже можно и прекрасно поговорить, и горько поплакать. А что касается тоски по родине, то:
 
      Тоска по родине! Давно
      Разоблаченная морока!
      Мне совершенно все равно – 
      Где совершенно одиноко.
 
      Вот такой я подлец…
       – Это твои стихи?
       – Нет, это Марины Цветаевой. Только я немного изменил.
       – Вот мы и опять встретились! – раздалось рядом с Иваном, и все тот же Ботиночкин, в девичестве Заратуштра, сел на соседний табурет. – Я насчет договора. Я спонсировать вас хочу. Дело в том, что в вас попал самолетик.
       – В чем спонсировать? Какой самолетик?
       – Вы же писатель, так я по поводу вашей писанины.
       – Я не писатель, я грузчик.
       – И все же я по поводу писанины, уважаемый грузчик, дефис, – писатель. Больше вы все-таки писатель, чем грузчик. Грузчик – это особый талант. Грузчиком надо родиться, это писателем можно стать. Я дам вам сто тысяч евро, чтобы вы писали. Деньги я даю затем, что трудновато и писать и грузить одновременно. Теперь, слава богу, уже не карают за тунеядство, поэтому увольтесь, и до срока, который определит святой дух, до вашего великого подвига, который вы совершите во имя украинского народа, только пишите, чтобы не тянуло в петлю. Нужно писать не только по вечерам или в выходные, я сам бывший писатель и знаю, что писание, как и любое другое серьезное дело, требует полной отдачи.
      Заратуштра вынул из кармана распухший органайзер, потом из него вынул толстую пачку евро в банковской упаковке и протянул Ивану.
       – Вот аванс, а вот… – он извлек из органайзера сложенный лист бумаги и развернул его, – расписка в получении 100 тысяч евро. Распишитесь, – он протянул изящную черную авторучку с золотым пером.
       – Я не возьму эти деньги, – сказал Иван. – Я уже говорил, до настоящего писателя я не дотягиваю.
       – Да, «Мелко мерим мы наш дух, боясь великих дел»! – тяжко вздохнул Заратуштра.– Но вы все же подумайте, подумайте…
      Люда, поглядывая то на Заратуштру, то на Ивана, сказала:
       – Господин хитропупый, а вы не против будете, если я со своим другом немного пошепчусь?
       – Отчего же не пошептаться, пошепчитесь, пошепчитесь, – охотно согласился тот.
      Люда вышла из-за стойки, схватила Ивана за рукав и потащила в подсобку.
       – Ты идиот! – зашипела она там. – Ты не знаешь самую главную мудрость. Бьют – беги, а дают – бери! Потом разберешься что к чему!
       – А тебя не смущает моральная сторона вопроса?
       – А какая тут моральная сторона?
       – Воспользоваться чьим-то помешательством. Ведь что он несет? Какой-то самолетик. Да, был самолетик, но причем тут самолетик? Ведь это же черт знает что! А сто тысяч евро? Это же сумасшедшие деньги, а он их швыряет на ветер!
       – Штерн, будучи премьер-министром, пожертвовал кучу денег на строительство больницы для простаков. Так он что, по-твоему, помешался? Все, не глупи, пошли.
       – А кошку я заберу с собой в сумасшедший дом. Там, в семнадцатом отделении, в котором я лежу, в бойлерной, для них есть теплый приют. У меня сердце кровью обливается, когда я вижу бездомных домашних животных, – сказал Заратуштра, когда они вернулись, взял у Ивана кошку, умостил на коленях и положил на стойку пачку евро. – Быстро спрячьте, или не берете?
       – Возьмет, возьмет! Он возьмет! – поспешила сказать Люда, пряча пачку.
       – И все же мне не совсем понятно… – раздумывал Иван, расписываясь.
       – Вы тугодум, – сказал Заратуштра, забирая договор. – Сколько можно повторять, что я оказываю вам эту услугу и как спонсор, а вернее, меценат, и как писатель писателю. Да, да. «Мы родились, мой брат названный, под одинаковой звездой».
       – А где мне вас искать, когда я напишу роман? – спросил Иван.
       – Я сам вас найду, – сказал Заратуштра. – А револьвер я у вас заберу. Поскольку это в театре, если в первом акте на сцене висит ружье, то во втором, или третьем, или последнем оно должно выстрелить. В жизни оно запросто может выстрелить совершенно не вовремя, уже в первом акте.
       – Извините, но револьвер я вам не отдам, – сказал Иван. – У меня сто тысяч, а район у нас неспокойный.
       – Вы трус?
       – Я трус.
       – Хорошо, я так и передам ему, что мы, оказывается, имеем дело с таким храбрецом, что ему даже хватает смелости назвать себя трусом.
       – Так и передайте.
      Заратуштра посмотрел на часы.
       – Ну что ж…. Как ни приятно с вами беседовать, но мне пора в сумасшедший дом. И помните: «Нас мало избранных, счастливцев праздных», которые могут целиком посвятить себя творчеству. Что нужно писателю? Время, деньги и, как вы думаете, еще что?
       – Ум? – спросил Иван
       – Крепкая задница. У вас все это есть. Дерзайте. Вам не хватает только дерзости. Ну что ж, – Заратуштра встал. – Прощайте. Хотя нет, нет. Не прощаюсь. Не прощаюсь. Я говорю вам «до свиданья».
      И Заратуштра вышел из бара.
       – Посмотри, настоящие? – спросил Иван.
      Люда поддела ногтем упаковку, вытащила купюру и проверила прибором.
       – Настоящее не бывает, – сказала она.
       – Возьми себе сколько надо. Ты меня столько раз пивом и коньяком бесплатно поила.
       – Сколько надо, сколько надо… – пробурчала Люда. – Как был ты в школе непрактичным, так непрактичным и остался. Нет, Иван. Это твои деньги. И потом, я не считаю, что поступала правильно, поя тебя пивом. Мне просто было жаль тебя, как жаль было эту несчастную кошку.
       – Ну, хоть немного возьми, – сказал Иван.
       – Сколько?
       – Тысячу.
      Люда тяжело вздохнула.
       – Ладно, возьму, – сказала она, взяла одну купюру и протянула пачку Ивану.
       – На, спрячь. Да побыстрее!
      Иван спрятал деньги в карман и сказал:
       – Пожалуй, я возьму бутылку коньяка.
       – Дерьма тебе на палочке, а не коньяка! Сейчас, когда у тебя все налаживается, пить!? Одумайся! Лучше проводи Герду! – и Люда закричала в зал: – Закругляемся, закругляемся!
      Иван посмотрел на Герду, ловкими движениями протирающую столешницу, подошел к одному из опустевших столов, где лежал поднос, и стал ставить на него бокалы.
       – Закругляемся, закругляемся! – снова прокричала Люда.
      К столику, с которого убирал бокалы Иван, подошла Герда.
       – Я бы и сама…. – сказала она и, смущенно улыбаясь, посмотрела на Ивана синими глазами под длинными черными ресницами.
       – Я хочу вас проводить, – сказал Иван. – Вы не против?
       – Не против.
       – Я и пол помогу помыть.
       – А вы не аристократ. Принимайте это как комплимент. Только мыть пол не надо, я сама помою моющим пылесосом. Лучше поставьте стулья на столы сиденьем вниз.
       – Я знаю как.
      К концу уборки почти все посетители вышли из бара, остались только двое парней.
       – Два часа! Два часа! Закрываемся, закрываемся! – снова прокричала Люда. – Эй, парни, освободите зал!
      Парни пошли к выходу, и один из них, повыше ростом, в дверях оглянулся на Ивана.
       – Не привлекай внимания, Сундук, – тихо сказал его невысокий спутник. – Он будет ее провожать. А где она живет, я, бля, знаю.
 
 
ГЛАВА 6
 
      Дверь больничной палаты отворилась, вошли двое: худощавый рыжий санитар и белобрысый, полный и какой-то рыхлый парень, одетый в дешевый спортивный костюм. На вид парню было лет двадцать, и выглядел он глуповато и несколько пришибленно. В руке у санитара, на тыльной стороне ладони которого красовалась татуировка с изображением восходящего солнца, было постельное белье.
       – Вот твоя кровать, – сказал санитар. – Вот тебе белье, постелешь. А ты, Ван Гог, встань с чужой кровати, ложись на свою.
       – Я не Ван Гог! – пылко вскрикнул худощавый блондин с длинными волосами. – Я – Малевич! Ван Гог был постимпрессионистом, а я супрематист, попрошу не путать!
       – Не пойму я тебя, – сказал санитар. – То ты Максименко, то ты Малевич. Как они в тебе оба уживаются? Ведь по паспорту ты Максименко? Или в паспорте ошибка?
       – Вы не поймете, это трансцендентно, то есть не доступно теоретическому познанию! – сказал Максименко, ложась на свою кровать.
       – А кто нарисовал «Черный квадрат», Максименко или Малевич?
       – Написал, а не нарисовал. Попрошу не путать. «Черный квадрат» написал Максименко-Малевич. И еще я написал «Женщина в черном квадрате», «Женщина в синем квадрате», «Черный треугольник» и «Желтый круг». И не только, я много чего написал.
       – Видел я ваши картины, товарищ Малевич, – заговорил сутулый, седой и носастый пожилой мужчина с пионерским галстуком на худой жилистой шее. – Это называется мелкобуржуазным индивидуализмом. Зачем он вам, товарищ Малевич? Вы играете на руку капиталистическим акулам. Ведите народ к свету, к коммунизму. Ведите нас в СССР. В ваших картинах люди летают. А ведь люди не летают. Это ракеты летают, самолеты, паровозы. Зачем вы вводите пролетариев в мелкобуржуазное заблуждение? Вам надо это решительно преодолеть! Люди должны летать, но на ракетах, на паровозах, или в кабине истребителя, защищая пролетариев от империалистической агрессии, или на орбитальной станции, следя в телескоп за коварными планами империалистов. Вот как они должны летать, а не вручную, да еще в таких позах. И еще, вы словно говорите: «Посмотрите на меня, у меня люди летают! Вот я какой необыкновенный!» К чему это мелкобуржуазное хвастовство, товарищ Малевич? Вам надо это решительно преодолеть!
       – Вы, уважаемый Давид Давидыч, ошибаетесь, – сказал средиземноморского типа мужчина с бородкой, как у Мефистофеля, открывая глаза от газеты под названием «Вопросы религиозной философии» с передовицей, озаглавленной «Есть ли Бог?» – У Малевича люди не летают. Это у Шагала летают. Но, тем не менее, будет правильно сказать, что «Черный квадрат» – это отрицание искусства, что «Черный квадрат» для искусства – все равно, что для мира ядерная война..
       – Не знаю, не знаю, Заратуштра… – сказал низкорослый горбатый молодой мужчина с ассиметричным прыщавым лицом. – Может быть, этот «Черный квадрат» вовсе не ядерная война, а пустота пустот, ничегошеньки не выражающая. Просто нет того ребенка, который, глядя на «Черный квадрат», крикнул бы: «А король-то голый!».
       – Заратуштра с Озабоченным как всегда говорят умные вещи! – заметил санитар.– А ну-ка скажи еще что-нибудь умное, Заратуштра.
       – Анекдот сочинил, – сказал Заратуштра. – Мать Иисуса Христа на приеме у психиатра:
       – Мой сын ходит по воде.
       – С ума сойти!
       – Может накормить пятью хлебами тысячу человек.
       – С ума сойти!
       – Воскрешает мертвых.
       – С ума сойти!
       – А еще превращает воду в вино и поит им окрестных алкоголиков.
       – Это, безусловно, ненормально. Будем лечить.
       – Я что-то не понял юмора… – сказал санитар.
       – Это я, Женя, к тому, что иногда с водой можно выплеснуть и ребенка, – пояснил Заратуштра.
       – А-а-а…
       – А телевизор? – растерянно спросил новоприбывший, опускаясь на покрывало. – Мама сказала, что в сумасшедшем доме есть телевизор, а оказывается, что нет.
       – Как тебя зовут? Петя? – спросил санитар.
       – Петя Нирыба.
       – Так вот не расстраивайся, ни рыба ни мясо. Тебе и без телевизора здесь будет так же весело, как мне было бы смешно в голландской тюрьме, – усмехнулся санитар Женя.
       – Не слушай его, Петя. Здесь не сахар, – сказал статный молодой человек с бледным и красивым лицом. – Здесь есть такие уколы и таблетки, после которых работа на лесоповале тебе покажется цветочками. Ты думаешь почему среди психических больных так много самоубийств? Из-за галлюцинаций? Не только. Часто из-за некоторых препаратов. Они – мучительны. Они для души – пытка. Для психиатров не существует ни заповеди «не навреди», ни заповеди «не убий». И физическое насилие здесь насилием не считается. Оно здесь узаконено.
       – Истину ты говоришь, Философ! – сказал Озабоченный.
       – Ну, не надо всех врачей под одну гребенку, – возразил санитар Женя. – Маргарита Васильевна, конечно, стерва, каких свет не видел, а Сергей Викторович – нормальный мужик. Ладно, пошел я. А ты осваивайся, Петя. Только встань с покрывала, на покрывале сидеть нельзя, его стирать трудно. Сначала свое белье постели.
       – Ну что, Петя, давай знакомиться? – предложил все тот же красивый статный молодой мужчина, когда санитар вышел из палаты. – Мы взяли за правило знакомиться и вкратце рассказывать о себе, потому что мы интеллигентные люди и философы. Я – Олег, но все называют меня Философом, да и мне так больше нравится. «Философ» – звучит гордо. Рядом с тобой, этот, с бородкой – Ботиночкин Ботинок Ботинович, в девичестве Заратуштра, но он у нас приходящий, он на дневном стационаре. От бессонницы лечится. Далее, этот горбатый парень со злобным лицом, – прости, Озабоченный, – Озабоченный. Они – двое из ларца, которые знают все, особенно Заратуштра.
       – Дважды два – четыре. Так говорит Заратуштра, – сказал Заратуштра и вновь углубился в свою газету.
       – Это он снова дурочку включил. А когда он дурочку включает – от него ничего умного не добьешься. – Философ посмотрел на следующую кровать. – Далее лежит Леня-барабанщик. Леня, познакомься с Петей.
      Лежащий на следующей кровати кудрявый брюнет с натянутым под самый нос одеялом, чуть спустил с лица одеяло и сказал:
       – Леня-барабанщик. Ноты не знаю.
       – А от Лени тем более ничего не добьешься. Он ноты не знает. Эх, Леня, Леня! Далее следует Виталий Вениаминович, но мы называем его Гороховый Суп. Он такой большой и толстый потому, что, помимо столовой, съедает в день еще две буханки хлеба, ему приносят, а еще он очень любит гороховый суп.
       – А что гороховый суп? Да, я люблю гороховый суп!– отозвался Гороховый Суп.
       – Тоже философ, потому что делит людей на качественных и количественных. Он считает, что количественные люди, то есть они, которых много, должны служить людям качественным, то есть нам, которых мало. Вот такая непонятная теория.
       – Они отчасти служат, но недостаточно, – сказал Гороховый Суп. – Готовят нам капустняк, борщ, гороховый суп. Но они должны еще готовить котлеты, настоящие, с мясом. Должны также быть пирожное, мороженное, шоколад и кока-кола.
       – А еще они должны оказывать нам сексуальные услуги, – сказал Озабоченный.
       – Не слушай Озабоченного, Петя, – сказал Философ. – Он тебя испортит. Он сексуально озабоченный, но для краткости мы называем его просто Озабоченным.
       – Ты, Петя, лучше этого доморощенного философа не слушай! Это как раз он тебя ничему умному не научит! – зло заговорил Озабоченный. – Но я знаю правду-матку: в жизни путеводной звездой мужчине – если он мужчина – служит фагина и все, что к ней прилагается.
       – Не продолжай, – сказал Заратуштра. – Ты, действительно можешь испортить парня. Ты все время говоришь такие вещи, что так и хочется сжечь тебя на костре, хоть я и не инквизитор.
       – Инквизиция, как и христиане вообще, всегда душили, жгли, мордовали, убивали все прогрессивное, все лучшее, что появлялось в мире, – сказал Озабоченный. – И сейчас, если бы дать христианам волю, они бы творили то же самое явное зло во имя призрачного добра. Снова запылали бы костры с живыми людьми. И это удивительно, что эта религия еще жива. Мало того, что она объявила любовь грехом, но ведь она противопоставляет себя многим другим законам мира. Ненавижу эту религию! Религия, которая говорит: извините меня за то, что вы меня ударили, – есть религия рабов!
       – А «Возлюби ближнего своего, как самого себя», это ты забыл? Или «Не суди и не судим будешь»? – спросил Философ. – Надо бы отличать христианство от того, что сделали из христианства.
       – Конечно, не все так плохо в христианстве, – заговорил Художник. – Это как в бывшем СССР в период застоя. Было и что-то хорошее, относительное равенство, относительная законность и относительный порядок, например, но в целом по-христиански, как и по-советски, – жить нельзя. Искусственное все это.
       – Язычество было лучше, оно не было противоестественно, – сказал Озабоченный. – Языческие боги были и сами порочны, и к людям снисходительны. И, что самое главное, все связанное с фагиной, не считалось у них таким уж большим грехом. Зевс сам был великий греховодник.
       – Не говори «фагина», это пошло. Говори: «шкаф». Заратуштра говорил: «шкаф», – сказал Заратуштра.
       – Но именно христианство, а не язычество дало человечеству высочайшую мораль, – сказал Философ.
       – А как же китайцы? – возразил Заратуштра. – У них не было и нет ни христианской, ни ветхозаветной морали, тем не менее, никто не скажет, что они менее нравственны. Конфуций сказал, что следует любить ближнего своего как самого себя, задолго до Христа. Нет, все же Новый Завет, поскольку он опирался на Ветхий Завет, в большей степени оказался для Запада злом, чем добром. Недаром же после Средневековья потребовалось Возрождение. Было что поднимать из руин после тотального кровожадного диктата христианской церкви.
       – А по мне, – сказал Философ, – пусть люди верят в бога, потому что без этого костыля, быть может, многие до старости не доковыляли бы. Повесились бы лучше, лишь бы отделаться от страха смерти. Но ничего, друзья! Не долго вам мучиться осталось! Скоро я открою настоящего бога, а с ним и настоящее бессмертие!
       – Обрести себя в искусстве – вот что должно быть поставлено во главу угла каждым разумным человеком! – воскликнул Художник. – Искусство – это тоже религия, но религия без бога, без лапши на ушах! И костыли искусства –  лучшие костыли.
       – Я бы не сказал, что они лучшие, – сказал Философ, – потому что на костылях религии вы идете к бессмертию, а на костылях искусства или науки, или другого любимого дела, как ни крути, как ни радуйся, каким интеллектуальным или даже гениальным творцом и благодетелем человечества себя не считай, а к смерти. Но я бы, уважаемые, не стал бы критиковать только христианство. Все религии одинаково лживы, и все они антагонисты истины. Не только в церкви вам лгут, но и в синагоге, и в мечети, и в храме Кришны или Шивы. В любом храме вам лгут. Нет, нет. Не прав я. Может быть Петя Нирыба верующий, и я оскорблю его религиозные чувства, или, хуже того, отниму костыли веры. Я прав, а, Заратуштра?
       – Ты прав. Лучше быть обманутым, но счастливым, чем знающим истину, но несчастным, – сказал Заратуштра.
       – Вот именно. Нет, пока я не создам настоящего бога и настоящее, обоснованное бессмертие, пусть все остается по-старому. С людьми надо быть предупредительнее, тактичнее. Люди слишком ранимы. Так что помолчу пока. Подумаю о том, что хорошо, потому что ответственно, а что плохо, потому что безответственно, и дам Пете познакомиться с Давидом Давидычем.
       – Давид Давидович Бронштейн, – представился седой носатый мужчина с пионерским галстуком на шее. – Активный участник Великой Октябрьской социалистической революции. Брал Зимний дворец. Лично знаком с Лениным. Советский партийный и государственный деятель. Историк. Публицист. Режиссер. Снял картины: «Ленин в октябре», «Ленин в Смольном», «Ленин всегда живой». После свержения горбачевской сволочью Советской Власти вел агитационную работу в Хитропупинске и окрестностях, за что был схвачен и без суда и следствия брошен в эти застенки. Настаивал, настаиваю, и буду настаивать, что главное для человека коммунизм и все, что к нему прилагается.
       – Главное – не коммунизм, главное – бессмертие и гороховый суп, ну и, конечно, другие вкусности, – сказал Гороховый Суп.
       – Но бессмертия нет, а то, чего нет, не может быть главным, – возразил Художник.
       – А я слышал, что бессмертие есть, – робко сказал Петя Нирыба. – Просто бессмертные прячутся от смертных в пещерах, чтобы те не убили их от зависти.
       – Да, еще и зависть, еще и зависть движет миром! – воскликнул Озабоченный.
       – У тебя почему-то миром движет все самое плохое, – заметил Философ. – А любовь? А дружба? А справедливость? Да мало ли всего того хорошего, что движет миром.
       – Вот мы тут все философствуем, а Леня опять молчит. Скажи что-нибудь, Леня, – попросил Давид Давидович.
       – А что я могу сказать? – вопросом на вопрос ответил Леня. – Я барабанщик, я ноты не знаю.
       – А я, в порядке философствования, хочу выдвинуть гипотезу, – сказал Философ. – А может, нам действительно нужен был коммунизм? Может, мы просто не сумели ничего из него построить? И если бы строили его по китайскому образцу, то что-то такое хорошее построили бы? А то говорили, что вот будет у нас капитализм, и потекут тогда у нас молочные реки вдоль кисельных берегов. У нас уже тысячу лет капитализм, а что-то ни молочных рек, ни кисельных берегов даже на горизонте не видно. Как не было счастья – так и нет.
       – В Англии счастье есть, потому что в Англии, говорят, хорошо кормят, – сказал Гороховый Суп.
       – Может быть, ты и прав, что в Англии счастье есть, – сказал Художник. – Потому что в Англии люди не делятся на простаков и хитропупых. В Англии справедливость и свобода существуют для всех одинаково. А благополучие, а с ним и счастье – это уже плоды свободы и справедливости.
       – Спорны твои рассуждения. А как же Китай? – заметил Озабоченный. – Китай – благополучная страна, хоть свобода там и ограничена.
       – Не знаю как со счастьем в Китае, я за то, как в Швеции. За врастание социализма в капитализм, – сказал Художник.
       – А теперь дайте мне сказать! – заговорил пылко Давид Давидович. – Это что же получается, товарищи пролетарии? Вы что же, отрицаете обнищание пролетариата, а получение некоторыми его представителями тепленьких местечек рассматриваете как врастание социализма в капитализм? Да это только жалкие подачки, потому что власть все равно остается у буржуазии! Парламентская деятельность пролетариат не спасет. Классы остаются классами и между ними – пропасть. Буржуазия по-прежнему будет стараться побольше урвать. Нас спасет только диктатура пролетариата!
       – Диктатура тех, кто пьет горькую? – возразил Заратуштра.
       – Значит, по-вашему, недавнее увеличение налогов для богатых в Евросоюзе это что!? – гневно заговорил Озабоченный. – Если вся власть у буржуазии, значит те, кто хотят побольше урвать, сами себе налоги увеличили!? Где логика!? Пожалуйста, заткните кто-нибудь Давид Давидовичу рот!
       – Сам заткнись! – не смолчал Давид Давидович.
       – Тише, тише, не ссорьтесь, друзья, мы же интеллигентные люди! – призвал к порядку Философ.
       – Вот ты, Художник, сказал, что благополучие, а с ним и счастье – это уже плоды свободы, – заговорил Озабоченный. – Но вот беда, не ко всем народам свобода применима! Мы, если бы стали свободными, обратили бы эту свободу в свободу воровать. Конечно, мы кричим о настоящей справедливости, и, когда кричим, то вроде и жаждем ее, но, в конце концов, все равно оказывается, что воровать мы жаждем больше, что воровство, оно понадежнее справедливости будет.
       – «Так в чем отличье черни от господ? Ни в чем, коль внешний блеск не брать в расчет», – процитировал Шекспира Заратуштра.
       – Да, ты прав. Ни в чем. Недаром у нас в народе принято говорить о начальстве не «вор», а «умеет жить», – продолжил Озабоченный. – Для большинства из нас справедливость – это когда воруют все одинаково. Скажете, что это от невежества, что это пройдет? Не пройдет, потому что, если мы учимся, – я говорю обо всем народе, и о хитропупых, и о простаках, – если мы учимся, то учимся не для того, чтобы избавиться от невежества, не говоря уже о том, что не для того, чтобы что-нибудь свершить, в нас нет для этого здорового честолюбия, а для того мы учимся, чтобы устроиться на тепленькое местечко, судьей, например, и там не вершить справедливость, а гнить и радоваться собственному гниению, потому что для нас слаще аромата собственного гниения ничего на свете нет. О боже! Насколько мне эта нация воров ненавистна, хоть я к ней и принадлежу!
       – Внесу одну поправку, – сказал Заратуштра. – Ты не прав. Бедные – все же лучше, чем богатые. Чище и честнее. И бедные, подстегиваемые нуждой, имеют право быть ворами. Когда не хватает самого необходимого, трудно устоять.
       – Никто не имеет права быть вором, – возразил Озабоченный. – И потому, если все-таки бог есть, то пусть он лишит нас всех заповедей, оставит одну, но такую, чтобы она вошла в нашу кровь, в нашу плоть, в нашу душу, и чтобы ее никак, совсем никак нельзя было нарушить! Эта заповедь – имей совесть и честь! Бога, конечно, нет. Но не это плохо. Хуже всего то, что у нас нет людей, которых можно бы было назвать совестью нации. Человека, который имел бы право сказать всем, и хитропупым, и простакам: имейте совесть и честь! Нет у нас ни одного такого человека!
       – А Дмитрий Иванович Штерн? – спросил Заратуштра.
       – Ну, разве что Штерн, – согласился Озабоченный – Только где он сейчас, этот Штерн? Засунули куда-то, чтобы не мешал красть. Как он вообще попал в премьер-министры? Для них ведь выбрать в премьеры честного человека – это обрубить сук, на котором они сидят, сволочи!
       – Ты бы поосторожнее с выражениями… – заметил Философ.
       – Говорят, что уже разрешили роптать, – сказал Озабоченный.
       – На всякий случай лучше не роптать, – сказал Философ.
       – Давайте лучше говорить гадости о России. Это патриотично, – предложил Заратуштра.
       – Если бы я жил в России, я бы говорил гадости о России, вот что патриотично, – сказал Озабоченный. – Как видите, сам я человек безнравственный, но вопросы нравственности меня волнуют чрезвычайно.
       – Если бы не «шкаф», то ты, Озабоченный, был бы вполне нравственным человеком, – заметил Заратуштра. – Хотя, в принципе, в юности человек может так мыслить, но умирать он должен с другим.
       – А о чем человек должен мыслить, умирая? – спросил Озабоченный.
       – О разном, о разном, – уклончиво ответил Заратуштра.
       – О чем мыслить – подскажет прожитая на земле жизнь, – сказал Философ. – Я, например, буду, надеюсь, мыслить о том, что мне удалось открыть бога, который удовлетворяет как материалиста, так и мистически настроенного человека. И еще я буду мыслить о рае, в который после смерти отправляюсь. И разве есть что-нибудь более великое для религиозного философа, чем найти бога для всех и открыть бессмертие?
       – Тебе хорошо, а у меня никогда не было «шкафа», поэтому, прости, но я по-прежнему буду думать о «шкафе». Каждому – свое, – сказал Озабоченный.
       – А теперь разрешите и мне сказать, – сказал Художник. – Путеводной звездой человеку служит счастье, вот только счастьем этим совсем не обязательно должна быть любимая женщина. Счастьем может быть и удачная картина или книга. Тебе, Озабоченный, сколько лет?
       – Тридцать.
       – Тогда еще не все потеряно. Тогда у тебя еще будет возможность понять, что женщины – не главное.
       – Так, по-твоему, главное, творчество? – спросил Озабоченный.
       – Главное – творчество, – сказал Художник.
       – Счастье невозможно, даже если ты творец, если ты веришь в смерть, – заговорил Заратуштра. – Ведь, по сути, человек просто сидит в камере смертников и ждет, мучительно ждет, что лет через тридцать, через двадцать, через десять, или вот-вот, с минуты на минуту, его поведут на казнь. Какое уж тут счастье! Не до счастья!
       – Не будет казни, – сказал Философ, – потому что существует бессмертие, и я скоро его открою.
       – Нельзя открыть то, чего нет, – возразил Озабоченный.
       – Не спорьте, товарищи пролетарии и полупролетарии, – сказал Давид Давидович. – Лучше послушайте меня. Есть, есть такое место, где все, абсолютно все проблемы решены. Вот послушайте меня…
 
 


Оставить комментарий (0)








Быть мудрым - значит знать, на что следует обращать внимание. (Уильям Джеймс)
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua