На главную Карта сайта Письмо в редакцию
Поиск  
понедельник, 16 сентября 2019 г.       
О журналеИспользование информации
Полезные продукты
Лечение болезней
Симптомы заболеваний
Здоровый сон
Правильное питание
Как похудеть
Физкультура
Витамины-минералы
Лекарственные растения
Здоровье глаз
Лечение травами
Первая помощь
Самопознание
Простые вкусные рецепты
Макияж
Уход за волосами
Уход за кожей
Ароматерапия
Маникюр-педикюр
Косметические средства
Массаж
Гимнастика для лица
Секреты красоты звезд
Новинки красоты
Домашнее консервирование
Праздничный стол
Выпечка
Рецепты салатов
Борщи, супы, окрошка
Приготовление соусов
Блюда из круп
Блюда из макарон
Блюда из овощей и грибов
Рыбные блюда
Блюда из мяса и птицы
Блюда из молока, творога и яиц
Бутерброды
Рецепты пиццы
Фрукты и ягоды
Напитки и десерты
Женская одежда
Модные аксессуары
Свадебные и вечерние платья
Шоппинг
Дизайнеры
Новости моды
Животные рядом
Сад-огород
Любовь
Беременность и роды
Дети
Этикет
Праздники и поздравления
Уютный дом
Туризм и отдых
Проза










Читальня  /  Проза  /  Тоска. Философский роман


 

 

 

ВЛАДИМИР МАТВЕЕВ

 

ЗАРАТУШТРА И НЕ ТОЛЬКО, ИЛИ ТОСКА

 

ФИЛОСОФСКИЙ РОМАН

 

      Есть мучительный контраст между радостностью данного мгновения и мучительностью, трагизмом жизни в целом. Тоска, в сущности, всегда есть тоска по вечности, невозможность примириться с временем.

                                                                                                  Николай Александрович Бердяев.

 

 

      ГЛАВА 1                                                                                  

 

      У подъезда многоэтажного дома остановился катафалк. Вышли трое, и двое из них начали выгружать красивый лакированный гроб. Третий же, высокий русый молодой человек, симпатичный, но с портящим его, как и всякого, мрачным выражением лица, открыл дверь подъезда.

       – Кому это, Ваня? У нас вроде никто не умер? – спросила со скамейки у подъезда крупная полная женщина лет пятидесяти в оранжевой фуфайке дворника.

       – Мне, – ответил Иван.                                                                                                            

       – Как тебе, ты же живой? – недоуменно спросила она.                                    

       – Надо думать о будущем, Полина Васильевна,– сказал Иван.

       – Ты, наверное, пошутил, а, Вань? Рано еще тебе думать о таком будущем.

       – Не рано. Умру я скоро, Полина Васильевна.

       – Откуда ты знаешь, что скоро умрешь? – спросила Полина Васильевна, но Иван уже скрылся в подъезде, и ответа на вопрос она не получила.

       – Он что сказал? Что скоро умрет? – спросила сидящая рядом старомодно и бедно одетая сухонькая маленькая старушка с румяными щечками и в белом платочке.

       – Что скоро умрет.

       – А откуда он это знает? Я, например, уже старая, а не знаю когда умру.

       – Наверно, серьезно болен. Безнадежно. Да, жаль тогда парня. Только вышли его афоризмы и юмористические рассказы – и на тебе, в гроб. Да, жалко парня…

       – Какие афоризмы и рассказы? Он что, писатель?     

       – И писатель тоже.

       – Никогда не поверю! Какой из него писатель!? Писателя сразу видно, у писателей лица серьезные, строгие и умные, как у начальников, только добрые. Вы на Тараса Григорьевича Шевченко хотя бы посмотрите, какой он и строгий, и умный, и грустный, и добрый. Подойди к тебе такой на улице и скажи: «копай», и ты будешь копать, хотя он тебе и не начальник. Нет, никогда не поверю, что такой может быть писателем. Он какой-то злой. Вот если бы вы сказали, что он рок-музыкант, я бы поверила. Такой же длинноволосый и худой. Такой любит только «бум, бум, бум». Такой не любит «садок вишнэвый коло хаты». А у меня, знаете ли, когда я про садок читаю, так тепло на душе становится, так тепло! Млею, прямо! А когда его «Катерину» читаю, то всегда плачу. Спрашивается: зачем читаю, если плачу, если страдаю? А я все равно читаю. Плачу, страдаю, а читаю. И чувствую, что становлюсь лучше. Чище, добрее. А он? Как он может делать людей чище и добрее с таким злым лицом? Нет, не похож он на Шевченко!

       – Да что вы заладили, Вера Львовна, Шевченко да Шевченко! Во-первых, Шевченко не писатель, а поэт, а во-вторых, странная вещь получается: никто, кроме, простите, таких отсталых людей, как вы, в Украине его не читает, но, тем не менее, почему-то со школьной скамьи на вопрос: кто ваш любимый поэт, принято отвечать: Тарас Григорьевич Шевченко. Украинский школьник никогда не скажет: я терпеть не могу Шевченко, потому что боится, что ему за это что-нибудь будет. Хотя русский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Пушкина. Немецкий школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Гете. А израильский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Шолом-Алейхема.

       – Зря вы так, Полина Васильевна. И украинский школьник вполне может сказать: я терпеть не могу Шолом-Алейхема.

       – Не будем продолжать, Вера Львовна.

       – Почему?

       – Потому что, вы не обижайтесь, Вера Львовна, но вы с головой не всегда дружите. Хотя это и понятно. Вы всю жизнь проработали в селе дояркой. Вам мозги нужны не были.

       – Вы хотите сказать, что я дура? А я вовсе не дояркой работала, а оператором машинного доения. Знаете, какая у нас аппаратура сложная? Кнопочки всякие. Не то что ваши метла и совок. Так что я не дура. Я, например, знаю, что такое Мёзия. А вы знаете, что такое Мёзия?

       – Не знаю. Ну и что же такое Мёзия?

       – Это такая древняя страна.

       – Насколько древняя?

       – Ну, где-то четыре тыщи лет тому назад она существовала. Сейчас она не существует.

       – Вера Львовна! Сейчас 3017 год! Сейчас даже Киева не существует, он после Третьей Мировой войны превращен в радиоактивные развалины. И Украины не существует, а существует Сельхозугодия, империя со столицей в Хитропупинске с Великим Гетманом Брехунцом во главе, ассоциированная с Евросоюзом буферная держава, распростершаяся после Третьей Мировой войны от Карпат до Уральских гор. И России не существует, а существует Московия с царем во главе. Не существуют ни Франция, ни Германия, как отдельно взятые страны, а существует Единый Европейский Союз. Не существуют США и Великобритания с Австралией и Новой Зеландией, а существует Единый Англосаксонский Союз. А пройдет еще тысяча лет, и люди забудут и про Сельхозугодию, и про Евросоюз, и про Московию, и про Китай, потому что мир будет единым и унифицированным, до того унифицированным, что все национальности исчезнут.

       – Зачем вы мне все это рассказываете?

       – Затем, что вы, вы меня извините, человек темный.

       – Я не темный. Какой же я темный, если я работала оператором машинного доения? Знаете, какая аппаратура у нас была сложная? Кнопочки всякие. Дура бы с ними не управилась бы. Дура бы не на те кнопочки нажимала бы. Так что я не дура. Мне даже чайный сервиз, когда я уходила на пенсию, подарили. Дуре бы разве бы подарили бы? И потом, вы так без печали об этом говорите, что мир будет унифицирован. Вам что, вышиванки и писанки не жалко?

       – Крашеные яйца мне жалко, потому что, с одной стороны, жалко, что сельхозугодники потеряют свою идентичность, забудут свой язык, перестанут красить свои яйца, но, с другой стороны, разве плохо, если мир будет един? Кончатся все распри и войны, мы не будем тратиться на вооружение и станем настолько богаты, что каждый простак сможет позволить себе купить велосипед.

       – Прям каждый-каждый?– недоверчиво спросила Вера Львовна. – Никогда не поверю!

       – Каждый, каждый! Клянусь своим велосипедом!

      – У вас нет велосипеда, Полина Васильевна.

       – Нет. Для меня, как и для многих, велосипед – роскошь, а почти во всем остальном мире велосипед не роскошь, а средство передвижения. Даже автомобиль у них не роскошь, а средство передвижения.

       – Как все-таки бедно мы живем! – горько посетовала Вера Львовна. – Просто я сравниваю, как живут простаки там, и как мы здесь. По телевизору видела.

       – Вы, Вера Львовна, клянусь своим велосипедом, опять что-то не то говорите. Кроме нас люди нигде не делятся на простаков, не имеющих права владеть частной собственностью, и хитропупых. Есть просто люди, и у всех равные права. С одной стороны, это кажется несправедливым, но надо мириться с фактами. А факты говорят, что из-за вымывания мозгов с территории Сельхозугодии, мозгов у нас не осталось. Так что пусть уж нами, черт с ним, что воры они все, но пусть правят хитропупые, получившие образование за границей. Мы бы сами не управились. Все равно разорились бы. Бардак был бы полный, потому что заседать в Раде и умело владеть частной собственностью: заводами, фабриками, сельхозугодиями – это вам не кнопочки нажимать.

       – Внимание – внимание! – раздалось из громкоговорителя, висящего на стене дома. – Возможна ракетная атака!

       – Ну почему эти москали такие агрессивные! – возмутилась Вера Львовна. – Никак, никак не могут утихомириться!

       – В газетах писали, что в сибирской почве не хватает каких-то важных для организма веществ, потому они такие агрессивные. А еще писали, что долгоносики уничтожили все березы, необходимые для производства балалаек, – сказала Полина Васильевна.

       – Какие долгоносики? Армяне, что ли?

       – Вы, Вера Львовна, опять свое бескультурье и необразованность свою выказываете. При чем тут армяне? Разве армяне долгоносики? Долгоносики – это жучки такие.

       – Поэтому москали такие агрессивные?

       – И поэтому тоже. Тоскливо им без балалаек!

      Завыла сирена, и Вера Львовна, вскочив со скамейки, закричала:

       – Побежали в бомбоубежище! Быстрей! Быстрей!

       – Не побегу, – спокойно сказала Полина Васильевна. – Сколько было воздушных тревог, а еще ни одна москальская ядерная ракета на территорию Сельхозугодии не попала. Спасибо гетману Брехунцу, спасителю Сельхозугодии. Это он закупает на Западе противоракетные системы, сбивающие москальские ядерные ракеты.

       – А я побегу, я боюсь!

       – Бегите. А я не побегу. Я верю Брехунцу.

       – Какая вы все-таки смелая!

       – Не столько смелая, сколько умная.

      Вера Львовна заспешила в подъезд, в бомбоубежище, а Полина Васильевна, взяв метлу, принялась подметать двор.

 

      ГЛАВА 2

 

      Иван Шевченко лежал в гробу в новом, с иголочки, черном костюме, в белой рубашке и яркой розовой бабочке. Ноги были обуты в изящные коричневые туфли, судя по девственному виду подошвы, совершенно новые. В сложенных на груди руках он держал тоненькую церковную свечку. Раздался звонок в дверь. Иван вылез из гроба и пошел открывать. В дверях стоял Лекрыс, небольшого роста худенький белесый мужчина лет тридцати пяти, в некрасивых очках и с лысиной, на которую были зачесаны жиденькие волосы в безнадежной попытке эту лысину скрыть.

       – Ты вовремя. Я как раз примеряюсь, привыкаю понемногу, – сказал Иван и снова устроился в той же позе в гробу. – Ну, как? Хорошо выгляжу? – спросил он.

       – Гроб хороший, костюм замечательный. Да, хорошо выглядишь, солидно.

       – А ну-ка сфоткай меня,– сказал Иван.

      Лекрыс достал смартфон, сделал снимок и показал Ивану.

       – Нет, так никуда не годится, – говорил Иван, разглядывая себя. – Грустный я какой-то, настроение людям испорчу. Даже розовая бабочка не помогает. Может быть, прицепить клоунский красный нос? Люди приходят на поминки как на праздник, в глубине души радостные, что это не они в гробу, а я им весь праздник испорчу. Нет, надо все-таки прицепить, чтобы не скучали на поминках.

      Иван потянулся к журнальному столику, взял красный клоунский нос, прицепил его на нос и снова устроился в той же позе в гробу.

       – Ты все перепутал, – сказал Лекрыс. – Поминки бывают уже после захоронения, без трупа, который всем, ты прав, несколько мешает наслаждаться жизнью, – сказал Лекрыс. – Вот только сомневаюсь я, что для твоих родителей будет праздник: сына похоронить, даже если на сыне будет клоунский нос.

       – Ты думаешь, мне их не жаль? – спросил Иван.

       – Не жаль, раз ты так…

       – У тебя никогда не было такой тоски, ты не поймешь, – сказал Иван, вылезая из гроба.

       – Отчего же, бывает тоска. Бывает такая, что хоть в прорубь. Но я, по возможности, сразу иду на площадь Первого Великого Гетмана, сажусь на какую-нибудь скамейку под табличкой «для тоски» и наблюдаю лица людей. И такие хмурые лица попадаются, что я, по сравнению с ними, – просто весельчак. Так и лечусь, подлец, чужим горем. И ты будь подлецом, лечись чужим горем. Ведь не ты первый – не ты последний. У меня то же самое. Я даже начинаю подозревать, что брака без классического любовного треугольника не бывает.

       – А у меня серьезные подозрения и даже убеждение, что человеку нужен не любовный треугольник и даже не любовный четырехугольник, а пятиугольник, шестиугольник, окружность, наконец. Зачем загонять себя в угол? – говорил Иван, раздеваясь.

       – Может быть, пора официально вводить многомужество для женщин и многоженство для мужчин в связи с человеческой природой? – предложил Лекрыс.

       – Это не природа, это распущенность, – сказал Иван.                                                         

       – Природа, природа! – возразил Лекрыс. – А впрочем – нет, скорее природная распущенность.

       – Ну и чем поможет введение многоженства и многомужества? Разве люди не перестанут страдать? Чтобы они перестали страдать, надо запретить любовь. Кто не любит – тот не страдает. Это великая мудрость, мужчине не любить женщину, а женщине не любить мужчину, – говорил Иван, вешая костюм на плечики.

      – Как же можно запретить любовь?

       – Полицейскими мерами. Вот только какими мерами – я еще не продумал. Во всяком случае, любовные парочки должны быть временны, на срок, скажем, до трех дней. Так они еще не успеют проникнуться чувствами. Если же связь продолжается более трех дней, за это, по закону, следует назначать пусть незначительное, но неумолимое возмездие, небольшой тюремный срок, лет, эдак на десять. И, уверяю тебя, много найдется таких, которым такая жизнь без любви, то есть жизнь мудрая и безмятежная, понравится. Найдутся, конечно, и глупцы. Они вначале воспротивятся безмятежной жизни, им, глупцам, любовь подавай, но потом, становясь философами, и они поймут, что любовь – это самый коварный вид зла.

       – Нет, насчет полицейских мер – это ты что-то не то придумал, – возразил Лекрыс. – Большинство парочек сами распадаются уже через неделю-другую, а то и раньше.

       – Да и ты с многоженством и многомужеством что-то не то придумал.

       – Да я просто болтаю. А вот ты говоришь с таким пылом, что можно подумать, что говоришь серьезно.

       – Это потому что я злюсь.

       – Но ведь есть же мужья и жены, которые по-настоящему любят друг друга, и до гроба. И даже умирают в один день, потому что жить друг без друга не могут.

       – Это такая редкость, что можно и не принимать во внимание, – сказал Иван.

      Лекрыс взял в руки туфлю и спросил:

       – Туфли-то, я надеюсь, картонные, для покойников?

       – Ошибаешься, – сказал Иван. – Не самые дорогие, но дорогие.

       – Все равно сгорят, глупо это, – сказал Лекрыс, любуясь туфлей.

       – Один раз умираем, так стоит ли мелочиться?

       – А давай я тебе картонные куплю, а эти заберу себе?

       – Они будут тебе велики.

       – Ничего, я буду ватку подкладывать, – сказал Лекрыс, продолжая любоваться туфлей.

       – Помоги мне лучше гроб на попа поставить. Пока он мне будет служить шкафом.

      Иван закрыл крышку гроба, с помощью Лекрыса поставил гроб на попа, после чего повесил снятый костюм на небольшой крючочек, прибитый с внутренней стороны к изголовью гроба.

       – Ничего, я буду ватку подкладывать. Давай, а? – продолжал просить Лекрыс, любуясь туфлей.

       – Ты, Лекрыс, стал мелочным и жадным, – сказал Иван, забирая у Лекрыса туфлю.

       – Я экономный, а не жадный, а вот ты – мелочный. Даже твое самоубийство – это мелочная месть Анастасии. Немелочно – простить и забыть. Я так понимаю.

       – Простить легко, я всегда прощал, делал вид, что не замечаю измен, потому что она всегда была такой. Я не могу смириться с тем, что она ушла насовсем. Не получается. Твержу себе: она мне не нужна, она приносит только горе, она мне не нужна, она приносит только горе, она мне не нужна, она… – он на мгновение замолчал, потом продолжил: – Наши чувства сильнее нашей рассудительности, сильнее разума, вот в чем дело.

       – Да, это верно. Чувства сильнее разума. Чувствам миллионы лет, а разуму только каких-то двести тысяч.

       – И не только чувства. Меня к ней так влечет физически, что иногда думается, что лучше бы я родился евнухом, – Иван вынул из мини-бара бутылку коньяка и два стакана.

       – С евнухом ты хватил.

       – Может быть, – наливая коньяк, согласился Иван. – Достаточно быть мудрецом вроде, ну, например, Пифагора. Ведь, я уверен, явись перед ним сама Мэрилин Монро в самом своем соблазнительном облике, – все помнят этот знаменитый кадр, – он бы просто поднял на нее глаза и сказал: «Уйди, женщина, уйди, несчастная. Ты мешаешь мне минимизировать скалярную функцию векторного аргумента». И Монро, пристыженная, отойдет в сторону и больше никогда в жизни не будет со всякими пустяками приставать к серьезным мужчинам. – Иван поднял свой стакан. – Ну что, вздрогнем? – сказал он.

       – Не обижайся, но заливают горе вином только слабаки.

       – Не суди, – сказал Иван, попытался выпить, но мешал клоунский нос, и он, передвинув его на лоб, выпил коньяк. – Человек не имеет права судить другого, человек имеет право судить только самого себя. Хотя, с другой стороны, – я сужу. Но мне простительно, потому что моё Я, как это не неприятно для других, а центр Вселенной, и ему все позволено. Моё Я даже выше Вселенной, выше бога, которого, конечно, нет. А иногда мне даже кажется, что все люди, весь мир, вся Вселенная существуют только в моем сознании. Что, если я умру, то со мной умрет и Вселенная.

       – Не умирай, Иван. Пожалей Вселенную. Но, если шутки в сторону, то в том, что ты перед лицом смерти сохраняешь полное хладнокровие, есть нечто возвышенное и героическое. С одной стороны, ты слабак, а с другой – храбрец. Я бы так не смог. Мне, хоть я тоже, как и ты, не в восторге от жизни, тоже тоскую, бывает страшно тоскую, но боязно даже заглянуть в эту черную бездну, не то что броситься в нее. Может быть даже, что ты философ-стоик, который, запутавшись в жизни, и не знающий как справиться с возникшей дисгармонией, кончает с собой, чтобы приобщиться к идеальной гармонии Вселенной. А впрочем, не буду тебе льстить. Ты не Сенека, тебя возвеличивать не будут. Червяком ты родился, червяком и умрешь.

       – Почему ты меня оскорбляешь? – вовсе не зло спросил Иван.

       – Это не оскорбление, а констатация факта. Я тоже червяк. От меня тоже ничего не зависит в этом мире.

       – Получается, что подавляющая часть человечества червяки?

       – Получается. Но давай не философствовать. Слишком грустна такая философия. Давай о твоей проблеме. Я понимаю, ветреную жену, в отличие от верной жены трудно разлюбить, а, то и невозможно. Но оттого, что она ветрена, она может со временем бросить своего невежду управляющего и вернуться к тебе, потому что от тебя она зла не знала. Такое долго помнится.

       – Но она любит роскошь, а у управляющего есть даже автомобиль. Только почему ты решил, что ее управляющий невежда?

       – Все простаки – невежды. Это видно по тому, как они развлекаются. Уж очень незатейливо развлекаются: пивнушки, попса, низкопробный юмор вроде «Кривого зеркала». Это у хитропупых художественные выставки, театр, балет, опера и утонченный юмор.

       – Ты просто не знаешь, что творится за тонированными стеклами роллс-ройсов и за высокими заборами в особняках и замках хитропупых, потому что на это знание, как и на Интернет, в нашем государстве табу. Просто ты не слушаешь Би-би-си и русское радио. Наши хитропупые – мерзавцы, каких свет не видел. Скажу крамольную вещь: даже если не слушать Би-би-си, наш гетман, если заглянуть в суть, если судить по плодам, не обращая внимания на обаяние лица и речей, он, клянусь своим велосипедом, – мерзавец, каких свет не видел.

       – Если заглянуть в твою суть, на обращая внимания на твое умное лицо, то ты, клянусь своим велосипедом, недоразвит, как и все простаки. Где твой театр? Где твоя опера? Нетути. Они тебе до одного места.

       – У меня есть афоризм: Оперу любит лишь тот, кто любит скучать, – сказал Иван.

       – Ты думаешь, сказать так умно? Нет, это просто уловка, трюкачество. Не хочу тебя обижать, Иван, но ты не писатель, ты – трюкач. Юморист – это не писатель, это трюкач. Да и не способна уже Сельхозугодия родить что-то рангом повыше трюкача. Чего и следовало ожидать, поскольку, правильно говорят хитропупые, что после многовековой утечки мозгов за границу истощился генофонд. Мы теперь, не считая хитропупых, нация идиотов.

       – Ты идиот?

       – Я – исключение.

       – Быть хитропупым по паспорту – это тоже еще не признак интеллекта.

       – По крайней мере, все хитропупые получают образование за границей, а заграничное образование – не чета нашим училищам.

       – Но ведь и ты закончил профтехсельхозучилище по специальности проктология, а ковыряться в чужой заднице – это тоже не интеллектуальный труд.

       – Оскорбляй, оскорбляй, если это доставляет тебе удовольствие, а я вот что скажу: я – не простак, я только по паспорту простак, а на деле – хитропупый, потому что развлечением мне служит высокое искусство, моя скрипка. Кроме того, я не пьянствую. Я понимаю, ты лечишься от любви. Но, клянусь своим велосипедом, так лечатся только простаки. Кстати, а где ты достал цианистый калий? – Лекрыс взял со столика пузырек с белым порошком.

       – Почему «кстати»? Хочешь кого-то отравить?

       – Хотелось бы…

       – Не могу сказать, боюсь подвести хорошего человека.

       – Так ли уж хорош этот человек…

       – Скажу по-другому: не хочу подводить человека, который оказал мне услугу.

       – Так-то лучше. Потому что добро услуге – рознь. А то получается, что и я хороший человек, а это не так, поскольку, будь я хорошим человеком, я бы тебе не потакал, я бы отказался участвовать в твоем спектакле, потому что со временем все, абсолютно все проходит. Я понимаю, это нелегко, но ты борись со своими чувствами. Ведь по большому счету мы не влюбляемся, мы позволяем себе влюбиться, поскольку отключаем свой разум и даем волю воображению, а воображение всегда идеализирует, то есть нагло лжет.

       – Ошибаешься, – сказал Иван. – Мы не даем волю воображению, это воображение нас насилует, и мы не можем ему противиться, потому что слишком сладостно для нас непротивление этому злу.

       – Может быть и так, – согласился Лекрыс. – Так во сколько зайти?

       – После двенадцати. Пятнадцатого числа. Запомни.

       – Работы-то – всего ничего. Открыть дверь, удостовериться, что ты труп, а затем вызвать медиков и полицию и сообщить родителям и Анастасии. Ну что ж, прощай Иван. Давай обниму тебя напоследок. Может, больше не увидимся. В добрый путь тебе, Иван. А как прибудешь в ад – весточку пришли, как там и что. Не слишком ли горячая смола в котлах, не слишком ли лютует сатана со своими чертями, красивые ли в одном котле с тобой женщины варятся, ну и так далее. Может, и я тоже, если тебе там понравится.

       – Что ж, и у тебя есть повод, – сказал Иван.

       – А разве для этого нужен повод? Нет, дело не в поводе. Дело, мой Отелло наоборот, в нашем с тобой мироощущении. Паскудном, прямо скажем, мироощущении, – он посмотрел на часы. – Включи радио, сейчас новости культуры.

       – Пожалуйста, если тебе нравятся эти побрехеньки.

      Зазвучало радио:

 

      Широка Угодия родная,

      Много в ней лесов, полей и рек,

      Я другой такой страны не знаю,

      Где так вольно любит человек.

 

      Всюду жизнь и вольно и широко,

      Точно Волга полная течет.

      Молодым везде у нас дорога,

      Старикам везде у нас почет.

 

      От Днестра самых до окраин,

      С Желтых Вод до северных морей,

      Человек проходит как хозяин

      Постморальной Родины своей.

 

      Над страной весенний ветер веет,

      С каждым днем все радостнее жить,

      И никто на свете не умеет

      Лучше нас смеяться и любить.

 

       – Гимн, – сказал Иван, когда кончился первый куплет. – Надо встать и вытянуться в струнку. Надо привыкать вставать, когда звучит гимн. Иначе за непочтение к гимну будут штрафовать.

       – А гимн изменился. Раньше было «так вольно дышит», а теперь «так вольно любит».

       – Это понятно. Новый гетман гомосексуалист.

       – Ты откуда знаешь?

       – Передавали по Би-би-си. А, кроме того, говорил главный антихохол Московии.

 

       – Здравствуйте, дорогие простаки, милые моему сердцу сельхозугодники и сельхозугодницы! – начал радостно вещать мужской голос. – С вами снова я, Василий Залэжный, доктор постморальной философии, главный говоритель и главный антимоскаль страны, профессор хитропупинского профтехсельхозучилища имени Первого Великого Гетмана. Сегодня мы поговорим об однополой любви. Наконец-то и в Угодии, в нашей недостаточно постморальной среде, простые сельхозугодники начинают проявлять к ней массовый интерес. Появляются клубы, магазины, которыми владеют, конечно, хитропупые постморалисты, но в функционирование которых вносят немалый духовный вклад и такие же, как и вы, простаки-постморалисты. Но пока еще рано говорить об окончательной победе постморализма. В городах у нас еще куда ни шло, но в селах с наличием гомосексуалистов и лесбиянок прям какой-то позор. Нет их почти, перед Европой стыдно. А вот и главный герой сегодняшней передачи, Леонид Бесстыжий. И я хочу задать ему вопрос. Когда вы, душенька, совсем стыд потеряли, как и положено воинствующему постморалисту? Вы позволите вас душенькой называть?

       – Конечно, позволю. В нашем сообществе принято называть друг друга душенькой, рыбкой, солнышком. А меня, вы совершенно точно угадали, друзья называют душенькой. А что касается стыда, то стыдиться того, что ты родился гомосексуалистом, это все равно, что стыдиться того, что ты родился негром или евреем. Какой может быть стыд, если не от тебя это зависит.

      На этом вещание оборвалось, потому что Иван выключил радио.

       – Хочу заметить следующее, – сказал Лекрыс. – Ни интеллекта, ни таланта, ни интеллигентности гомосексуализм не добавляет. Это, как ни крути, а уродство. Можно иметь культяшку, что тут поделаешь, если не повезло в жизни, но размахивать ею и кричать: «Посмотрите, какая у меня красивая культяшка!» – нельзя. Я против такого афиширования.

       – И я против, – сказал Иван. – Но этого нельзя говорить в интеллигентной среде. Потому что, если ты против афиширования, то, скажут интеллигенты, у тебя уже и то ни сё, и это уже не совсем так. И не интеллигент ты вообще, а одна только бледная поганая видимость.

       – А может быть, и поделом. Может быть, мы и в самом деле не интеллигенты, а только бледная поганая видимость, – сказал Лекрыс, подошел к двери, но остановился:

       – А не присмотреться ли тебе к Надежде, как к противоядию? Тем более что вы с ней когда-то дружили? – сказал он.

       – Мы не совсем дружили…

       – Она хорошая, а то, что хроменькая на одну ножку, так это такая мелочь!

       – Женщин любят не за то, что они хорошие, а за то, что они хорошенькие. Я не вижу примеров в голливудских фильмах, чтобы симпатичный главный герой нашел счастье с дурнушкой. Голливуду и убить дурнушку не жалко, – сказал Иван.

       – Она не дурнушка, она очень обаятельная, а это получше красоты. Да и не в кино мы.

       – И в жизни тоже человек больше любит красоту, чем добро, больше форму, чем содержание. Увы.

       – Это спорно. По-моему, зрелый человек больше любит то, что возникает из глубины, из самого что ни на есть нутра личности: ум, непосредственность, обаяние, а не красоту, не чисто внешнее. Бывает, что внешность вроде и обычная, даже некрасивая, но фору даст любой красоте. По-моему, только незрелые люди любят за красоту.

       – Я незрелый?

       – Да, ты незрелый.

      Лекрыс взялся за ручку двери и, помявшись немного, сказал:

       – А можно я скрипку принесу и сыграю тебе реквием? Я недавно разучил. Потом же ты не услышишь?

       – Ты со своей скрипочкой не только мне, а всему дому осточертел.

       – Никто не жаловался.

       – Это потому, что тебя жалеют или проявляют такт, что одно и то же. Хотя ты и говоришь, что ты не простак, ведешь ты себя как последний простак, когда в бомбоубежище пристаешь к людям со своей скрипочкой.

       – И хитропупые, бывает, ведут себя как самые настоящие простаки. По-моему, всегда быть на высоте невозможно.

       – В этом ты прав, – согласился Иван.

       – Ну – пошел я.

       – Иди. Нет, погоди. Я насчет Надежды. Я могу тебе показаться подлецом из-за того, что бросил Надежду, когда она покалечилась. Нет, я просто ее разлюбил. А любил бы – любил бы и такой. Я, знаешь ли, и теперь люблю вспоминать время, когда мы были вместе. Тепло мне становится на душе. Но не надо себя обманывать, – это не любовь. Это – ностальгия.

       – Значит, тебе позволено было разлюбить Надю, а твоей жене разлюбить тебя не позволено? Так?

       – И мне не позволено было, но чувства сильнее разума…

       – Да, чувства сильнее, – Лекрыс взялся за ручку двери и добавил: – Ну что ж, искренне желаю тебе попасть в рай.

       – Да, еще – сказал Иван. – Ты мне напомнил о Надежде. Но ведь она тебе нравится? Так почему ты мне напомнил?

       – Она не для меня. Я такой невзрачный, что должен довольствоваться отбросами. По Сеньке шапка…

Читать главы 3-4

 

 

 

 

 

 


Оставить комментарий (0)








Кто хранит уста свои, тот бережет душу свою, а кто широко раскрывает рот, тому беда. Прит. 13,3.
Conte elegant представляет линию детского трикотажа
Conte elegant продолжает обновлять детскую линию Conte-Kids. Одна из последних новинок – коллекция трикотажных изделий для малышей - яркие с...
MASTERCARD® PAYPASS™ - шоппинг будущего уже сегодня
Современные технологии позволяют совершать покупки максимально быстро и комфортно. Для этих целей есть бесконтактные карты MASTERCARD® PAYPA...
Архив


Коллекции модной одежды и обуви представлены в разделе Бренды

Johnson’s® baby - победитель конкурса "Выбор года" 2012
Johnson’s® baby — бренд № 1 в мире и Украине среди средств по уходу за кожей и волосами ребенка.
Девушка «на миллион» с Avon Luxe
«Люкс» — это не просто стиль жизни, это целая философия, созданная талантливыми перфекционистами. Лучшие курорты, незабываемые вечеринки, до...
Johnson’s®: 2 шага к красивой и шелковистой коже
Сегодня естественная красота ухоженной кожи в особой цене. Натуральность — тренд нашего времени, и, к счастью, мы живем в век, когда для еже...
Архив
О журналеИспользование информации
Все права защищены BeautyInfo.com.ua